Суббота, 22.07.2017, 21:50
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Криминальное Чтиво » Маньяки

Питер Стауб / Пропавший мальчик, пропавшая девочка
03.09.2009, 19:10
Смерть Нэнси Андерхилл была ошеломляюще внезапной – как пощечина Тим, старший брат ее мужа, ничего толком не знал. С Нэнси он был едва знаком. В сущности, его воспоминания о невестке представляли собой крошечную коллекцию моментальных снимков памяти. Вот неуверенная и печальная Нэнси улыбается, опустившись на колени подле двухлетнего сына Марка, тысяча девятьсот девяностый год; вот память подсказывает другой момент того же дня – Нэнси подхватывает Марка (оба в слезах) с детского стульчика и выбегает вон из тускло освещенной простоватой гостиной. Филип, чьи мрачные придирки и вынудили Нэнси спасаться бегством, уткнулся взглядом в остывшее жаркое, игнорируя присутствие брата Затем он наконец поднимает глаза и спрашивает:
– Что?
Ах, Филип, Филип, мы не переставали изумляться тебе.
– Малый не виноват, что он такой гаденыш, – как-то раз сказал про него папа. – Похоже, это единственная радость в его жизни.
Еще один моментальный снимок беспощадной памяти, эпизод из странного, богатого событиями визита Тима в Миллхэйвен в девяносто третьем году, когда он летел два с половиной часа из Ла Гуардиа на том же самолете той же самой авиакомпании, что и в этот раз: за прозрачной дверной сеткой маленького дома на Сьюпериор-стрит в неосвещенной прихожей показалась Нэнси, она спешит открыть дверь Тиму, ее лицо лучится радостью от неожиданного приезда деверя («знаменитого» деверя, как она его называла). И только сейчас до Тима дошло: просто-напросто она, Нэнси, по-своему любила  его.
Эту тихую усталую женщину – как думал Тим – муж часто заставлял чувствовать себя несчастной, и в браке ее удерживала скорее определенность, чем любовь. Словно тысячи приготовленных обедов и непрерывная череда бытовых дел придавали Нэнси уверенность, необходимую, чтобы оставаться на месте. Конечно, главной причиной был Марк. Вполне возможно, что супружеская жизнь Нэнси на самом деле была счастливее, чем представлялось Тиму.
Поведение Филипа в последующие дни подскажет ответы на возникшие вопросы. Во всем, что касается Филипа, требовалось толкование.  Филип Андерхилл выработал для себя позицию подчеркнутой неудовлетворенности с тех самых пор, когда решил, что его старший брат, чьи недостатки были видны как на ладони, от рождения получил большую часть благ и преимуществ, доступных члену клана Андерхиллов. Чего бы ни добивался в жизни Филип, все это меркло перед насмешливым превосходством старшего брата (Тим честно признавался самому себе, что когда-то подчеркивал свое превосходство. А какой старший брат не делает этого?) Это постоянное недовольство всегда напоминало игру одаренного актера, внутри которого, как хотелось верить Тиму, продолжал жить настоящий Филип – способный на радость, сердечную доброту, великодушие, преданность. И это внутреннее «я» Филипа сейчас, после загадочной смерти Нэнси, очень помогло бы ему. В первую очередь ради него самого, если он собирался мужественно встретить горе; но еще больше – ради его сына. Было бы ужасно для Марка, если б его отец принял смерть матери как очередное неудобство, отличающееся от других лишь своей суровостью.
За время нечастых возвращений в Миллхэйвен Тим замечал, что у Марка, кажется, есть проблемы, хотя ему не хотелось думать о племяннике, применяя слово «проблемы». Он печальный – да; беспокойный, несобранный; он одновременно поражен подростковой самоуверенностью и движим тем, что Тим воспринял как доброе, любящее сердце. Комбинация настолько противоречивая, что сама собой вызывала беспокойство и рассеянность. Таким помнил Тим пятнадцатилетнего Марка. Мальчишка был миловидный, невысокий и стройный, похожий больше на мать, чем на отца: темноволосый и темноглазый (хотя сейчас его волосы пострижены так коротко, что их оттенок кажется неопределенно-темным), с широким лбом и узким решительным подбородком. Два стальных кольца красовались в мочке его правого уха. Он носил огромного размера футболки и просторные джинсы, гримасничая и ухмыляясь музыке, которая лилась в его уши посредством немыслимо малого устройства, iPod-a или МРЗ-плеера. Музыкальные пристрастия Марка были необычны: Wilco, «The Magnetic Fields», «The White Stripes», «The Strokes», Yo La Tengo, «Spiritualized», а вместе с ними – Брюс Спрингстин, Джимми Ля Фэйв и Эминем, которого он почитал с некоторой долей иронии. Тиму он писал, что его «красотка с обложки» – это Карен О из «Yeah Yeah Yeah».
В течение последних шести месяцев Марк отправил дяде по электронной почте четыре послания. Они были не настолько лаконичны, чтобы скрыть стиль, который Тим счел свежим, милым и свободным от риторических преувеличений. Первое и самое длинное электронное письмо, в котором Марк просил совета, послужило поводом для начала переписки между ними.

От: munderhill697@aol.com
Кому: tunderhill@nyc.rr.com
Дата: воскресенье, 3 февраля 2002,16:06
Тема: молви, мудрец

приветик
я ваш племянник марк, если вы не поняли по адресу отправителя, тут у меня небольшие разногласия с отцом, и я хотел бы спросить у вас совета, потому что вы умудрились вырваться из этого городишки, много путешествовали, и пишете книжки, и живете в нью-йорке. это я к тому, что вы должны быть человеком открытого ума. надеюсь, так оно и есть.
в общем, вам и только вам решать, как мне поступить, папа говорит, что согласится со всем, что бы вы ни сказали, не знаю, может, он просто не хочет ничего решать, (а мама говорит «не спрашивай меня, я даже слышать об этом не хочу», вот что говорит мама.)
через месяц мне исполнится 14, и в честь славного юбилея я собрался сделать пирсинг на языке, один из моих приятелей уже проколол себе язык и говорит, это дело секундное и совсем не больно. я очень хочу сделать пирсинг, как думаете, в 14 лет уже пора выступить и сотворить какую-нибудь дурость, если учесть, что вы считаете пирсинг языка дуростью, а я – нет? через пару лет я эту штуку вытащу и снова буду нормальным и скучным, или, может, кинуть «на морского», как думаете?
жду с нетерпением ответа знаменитого дядюшки,
м.



От: tunderhill@nyc.rr.com
Кому: munderhill697@aol.com
Дата: воскресенье, 3 февраля 2003,18:32
Тема: re: молви, мудрец

Дорогой Марк.
Я размышлял над твоим вопросом. Прежде всего, я польщен тем, что ты решил спросить у меня совета в столь личном вопросе. Также я польщен тем, что твой отец вложил решение в мои руки. Но я думаю, на самом деле он и слышать не хочет о том, что его сын может проколоть себе язык. Будь у меня сын, я б тоже не хотел об этом слышать.
Честно тебе скажу: сама идея вставить железку в язык вызывает у меня легкую тошноту. Мне нравятся твои сережки в ухе, тебе это идет, но каждый раз, когда я вижу парня или девушку с металлическим шариком на кончике его/ее языка, меня начинают мучить неприятные мысли о всяческих неудобствах этого приспособления. Разве оно не осложняет процесс поглощения пищи? Не хотелось бы говорить тебе, но пирсинг языка видится мне замысловатым членовредительством. Хотя, возможно, я в этом отношении по сравнению с тобой отстал от жизни.
Уверен, не такого ответа ты ждешь от меня. Прости, что не поддержал твою идею, но ты спросил – и я должен ответить честно. Без металлического шарика во рту ты мне больше по душе, чем с оным. Извини, дружище, однако знай: меньше любить я тебя не буду.
Хочешь, привезу тебе ко дню рождения что-нибудь особенное? Дабы тем самым компенсировать свою принадлежность к занудным взрослым и среднему классу?
Дядя Тим


На следующий день Тим получил еще два сообщения.

От: munderhill697@aol.com
Кому: tunderhill@nyc.rr.com
Дата: понедельник, 4 февраля 2002, 07:32
Тема: re: молви, мудрец

Тим, это я Филипп, с компьютера Марка. Он показал мне твое письмо. Похоже, ты наконец-то сделал доброе дело. Что ж, спасибо. Я тоже считаю, это бред собачий.



От: munderhill697@aol.com
Кому: tunderhill@nyc.rr.com
Дата: понедельник, 4 февраля 2002,17:31
Тема: re: молви, мудрец

«Хочешь, привезу тебе ко дню рождения что-нибудь особенное?»
ну раз уж вы сами сказали – ага, хочу. Снаряжение.
м.


На этот раз, как выразился бы брат, Тим был благодарен Интернету за возможность принять шутку, не сопровождающуюся тычком под ребро. Насыщенное опечатками послание Филипа несло и другое утешение – оказывается, он даже способен написать Тиму.
Пока был жив папа, братья периодически встречались – то есть Тим прилетал в Миллхэйвен из Нью-Йорка – не чаще одного-двух раз в год. Последние пять лет после смерти отца они едва перекинулись парой слов. Как-то раз папа, когда ему было под восемьдесят и он уже два года был вдовцом, прилетел в Нью-Йорк. Он заявил, что хочет поглядеть, что в этом городе особенного, и остановился в квартире Тима на Гранд-стрит, 55. Потом он обозвал ее слишком большой и неуютной. Колени у старика болели, и он с трудом преодолевал три лестничных пролета; Тим как-то подслушал, как он жаловался Майклу Пулу, любезному соседу сверху, женатому на изумительно красивой и такой же любезной Мэгги Ла: мол, он-то думал, его сын достаточно богат, чтобы ездить на лифте. («Я работал лифтером, – поведал он Майклу, – в знаменитом отеле „Сент-Элвин" в Пигтауне. В ту пору там останавливались все музыкальные звезды, включая черных».) На следующий день на неформальной вечеринке Тим собрал вместе Мэгги Ла, Майкла Пула и Вин Тран, которая вместе с Мэгги владела вьетнамским рестораном «Сайгон», что на первом этаже Гранд-стрит, 55. Папа обратился к Майклу с вопросом:
– А знаете, доктор, у меня такое чувство, что вот помру я, и вскорости весь мир разнесет в клочья, да только мне до этого никакого дела. С чего бы, а?
– Но у брата Тима, если я не ошибаюсь, есть сын, – ответил Майкл. – Неужели вам дела нет до того, что случится с вашим внуком?
– Да черт с ним.
– Вы парень не промах, а? – сказала Мэгги.
Папочка усмехнулся ей. Водка расслабила его до такой степени, что он возомнил, будто эта потрясающая китаянка может сквозь паутину старческих морщин разглядеть того обольстительного плута, каковым он был в душе.
– Приятно, что здесь, в Нью-Йорке, сыскался достаточно смышленый человек, способный понять меня, – сказал он.
До Тима дошло, что он прочитал три страницы нового романа Джорджа Пелеканоса, ничего не понимая и лишь бездумно выхватывая отдельные слова. Впереди в проходе он увидел, что раздающие еду стюардессы уже в двух рядах от него. На лайнерах первоклассной компании «Мидуэст эйр», славящихся просторными креслами и заботливым обслуживанием, приближение ланча все еще вызывало некоторый интерес.
Блондинка с миллхэйвенским акцентом и смитсонианским лексиконом вручила ему упаковку куриного салата «Цезарь», более чем неплохого по стандартам «самолетной» еды, а минутой позже ее двойняшка наполнила его украшенный логотипом «Мидуэст эйр» стаканчик на четверть дюйма выше риски довольно приличным «каберне». Он сделал маленький глоток, прислушиваясь, как вино скользит вниз и согревает нутро. И в этот момент до Тима Андерхилла дошло, что за последние двадцать минут, когда ему следовало бы наслаждаться произведением Джорджа Пелеканоса, используя его как; некий очиститель вкуса перед началом набросков своего нового проекта, его рассудок оккупировали навязчивые мысли о брате.
Если он на самом деле собирается сделать какую-то работу за время полета – а именно на это Тим все-таки рассчитывал, – следует перекрыть доступ этим мыслям и уделить хотя бы часть своего внимания удивительно малоизвестному гражданину Америки доктору Герману Маджетту, известному также под именем X. X. Холмс. Судя по всему, первый в стране серийный убийца и, несомненно, один из самых «плодотворных», Маджетт взял себе имя прославленного литературного детектива и соорудил в Чикаго чудовищный «дворец убийств» под вывеской отеля очень вовремя – дабы успеть завлечь молоденьких горожанок посетить Колумбийскую выставку 1893. В этом огромном отеле он убивал практически каждую женщину, отношения с которой у него заходили дальше, чем, например, подача завтрака в городском ресторанчике или продажа воротничков и галстуков в галантерейной секции. Л. Д. Бечтель – молодой музыкант, знакомый Тима – предложил ему сотрудничество в создании камерной оперы о Холмсе, и последние два месяца новый проект занимал бо́льшую часть его мыслей.
Тим помнил, как впервые почувствовал интерес к этой теме. В тот момент несвязанные, казалось бы, случайные предметы соприкоснулись и дали чуть заметный, но незабываемый импульс Однажды от безделья он забрел в книжный магазин Святого Марка, выпил кофе в «Старбаксе», и первым толчком для его вдохновения послужил странный слоган, тянувшийся поверх высокого закругленного ливневого стока на Спринг-стрит. Буквы были нанесены по трафарету совсем недавно, и краска еще блестела. Всего четыре слова, набранных без знаков препинания строчными буквами: «пропавший мальчик пропавшая девочка». Инди-рок -группы из центра города иногда заявляли о себе вот так – писали на асфальте свои названия, и Тим знал пару скромных издательств, которые тем же способом анонсировали выход новых книг, рекламировать которые по-другому не было средств. Он подумал, что так можно рекламировать и новый фильм. В любом случае, фраза Тиму понравилась, и он пообещал себе не забыть ее и обратить внимание, если в следующий раз она попадется на глаза.
В Святом Марке он прошелся по секции новинок и взял в руки книгу Джона Эшбери «Китайские секреты». Каждую новую книгу Эшбери он покупал не задумываясь. На широком столе, заваленном огромными фолиантами по искусству, Тим выбрал средних размеров альбом с репродукциями Магритта, открыл наугад и в сотый раз взглянул на картину под названием «Копировать запрещено». На ней молодой человек с живописной гривой волос стоит спиной к художнику и зрителю, смотрит в зеркало и вместо лица видит собственный затылок. Он глядит на свое отражение, которое от него отвернулось. Лица не видно – у юноши просто нет лица.
Вот тогда это и произошло. Тим почувствовал трепет, подобный едва заметной электрической пульсации, и сказал себе: вот портрет X. X. Холмса. Догадка была вроде ощущения или интонации, и это чувство овладевало им, когда он смотрел на картину Магритта. Картина представляла собой настоящий китайский секрет, всегда предрасположенный к недооценке или оценке, ошибочной в дальнейшем Это было самое жуткое из сюрреалистических полотен, и все чувства, которые оно будило, были смешаны с ужасом Тим будто наяву видел их X. X. Холмса («их», то есть его и Л. Д.) перед зевом печи, в которой он сжигал своих жертв, спиной к аудитории, поющим во весь голос; Холмса – скорее символ, а не человека.
Было в видении этом некое великолепие, и, казалось, вот-вот зазвучит таившаяся в нем музыка. Внутренним ухом Тим слышал этот маленький оркестр, его трубы и литавры, и звучал он слаженно и торжественно.
«У нас получится», – пообещал он себе.
Минуя по дороге домой перекресток со Спринг-стрит, Тим посмотрел вниз, чтобы еще раз глянуть на загадочное «пропавший мальчик пропавшая девочка». Но слова исчезли, как будто свежую краску без остатка впитал гладкий камень.
«Не может быть, – подумал Тим, – это, наверное, другой перекресток».
Но перекресток был тот, он был уверен. Тем не менее он еще три-четыре квартала продолжал поглядывать на тротуар и оставил это занятие, лишь когда понял, что выглядит глупо.
Теперь он чувствовал, что возвращается в город, во всем соответствующий его проекту. Впервые с того момента, как он впервые покинул его, Миллхэйвен поразил Тима своей чрезвычайной сюрреалистичностью. Нэнси Андерхилл вряд ли испытывала потребность в сюрреалистическом В течение пятнадцати лет по милости Филипа семья переезжала из района в район, пока они не поселились в двух кварталах от дома на Ауэр-авеню, где родились Тимоти и Филип Андерхилл Неужели в старой части города, известной когда-то как Пигтаун, с его двухэтажными домиками, отягощенными верандами и потемневшими крылечками подозрительного вида, с его крохотными покатыми лужайками и узкими улочками, с вереницами уродливых закусочных, торгующих спиртным лавок, магазинчиков дешевой одежды, что-то дотянулось своей лапой до странной маленькой Нэнси Андерхилл и отняло у нее жизнь? Может, некто  выполз из этого мирка и убил ее?
Следующая мысль, даже не успевшая сложиться в нечто обоснованное, заставила Тима устыдиться: жена его брата была – или так казалось только ему? – слишком уж неприметной, если не сказать незначительной, чтобы быть убитой.

За сорок минут до начала снижения восхитительный запах горячего шоколадного печенья поплыл по салону. У «Мидуэст эйр» была хорошая традиция – выпекать шоколадное печенье в полете, если длительность рейса позволяла. Через десять минут над Тимом склонилась бортпроводница и, подмигнув, протянула бумажную салфетку с тремя теплыми печеньями: на одно больше, чем положено. Девушка улыбнулась ему.
– А знаете ли вы, кто сидел на вашем месте вчера вечером?
Тим покачал головой.
– Актер, игравший в «Семейных узах».
– Майкл Джей Фокс?
– Нет, тот, который играл отца. – Стюардесса оглянулась. – Сейчас он, наверное, очень старый. Хотя выглядит неплохо.
Тим поднес ко рту первое печенье. Его восхитительный аромат проник, казалось, прямо в центр головы, пробудив острый голод. Так как же все-таки звали того актера? Майкл… он еще чем-то напоминает Алана Алду. Загадочная фраза, нанесенная по трафарету на бордюрный камень Спринг-стрит, вновь вспомнилась Тиму. «Пропавший мальчик пропавшая девочка».
Боже мой, как же все-таки погибла Нэнси?
------------------------------------
Категория: Маньяки
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 26
Гостей: 22
Пользователей: 4
anna78, Alice, ainf012, Redrik

 
Copyright Redrik © 2017