Среда, 24.01.2018, 00:34
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Криминальное Чтиво » Спецслужбы и террористы

Лолита Пий / Город Сумрак
10.02.2011, 22:00
Колин Паркер сломался после холодной ночи января 21 года. Точной даты он не запомнил. Наверно, это случилось в январе 21-го — телевидение многократно поминало первую годовщину Нарковойны. Он помнил, что показывали интервью ветеранов с фрагментами репортажей, снятых кое-как, на бегу, под пулями. Всю ночь к треску пулеметных очередей примешивался шум дождя, и Паркер метался по квартире, тыкался во все стороны, как зверь в клетке. До рассвета царила какая-то тревожная атмосфера, вроде той, что обычно предшествует отъезду в дальний путь. Но у Колина Паркера ничего не было впереди. Никаких отъездов — кроме самого последнего.
Странно, что он вообще дожил до этого дня. Ему была уготована смерть от удушья. Медленная смерть, чудом пощадившая его. Не человек, а ходячая утроба, раздумывающая, перестать ли ей цепляться за жизнь или терпеть и дальше в растительном состоянии свою бесконечную агонию. Иногда, ненадолго отрезвев, он впадал в отчаяние и ему казалось, что он уже умер. А раз он уже умер, значит, не умрет никогда. Значит, смерть вовсе не то, чем ее считают. Она не конец. Она — пожизненное заключение, билет в одну сторону — на вечную пытку неподвижностью.
Совсем уж смутно он помнил момент, когда тело стало выходить из-под контроля. Отупевший от психотропов мозг давно расстался с обременительным понятием времени. Не видя конца своим мукам, он точно так же не способен был осознать их происхождение, и если порой смутные воспоминания возвращались, они казались принадлежащими не прошлому, а области воображаемого — как призрачное, нереальное пространство, куда он попал во сне и где у него было детство и были женщины, где он жил, дышал, ходил по улицам.
Началось с того, что тело у него вдруг разрослось. На руках и ногах образовалось лишнее мясо. Живот разбух, стал мешать при ходьбе, потом слился с грудью и бедрами, и вскоре лицо Паркера в зеркале приобрело какое-то комичное псевдодетское выражение. Он стал занимать очень много места. Малейшее движение давалось с трудом. Он не спал ночами, ворочаясь с боку на бок в борьбе с дискомфортом, лишавшим его сна. Паркер добыл снотворное. Силы таяли. Он быстро уставал и с растущим день ото дня нетерпением ждал установленного для еды времени.
Потом взгляды, что задерживались на нем, стали другими. Он всегда был безразличен людям и страдал от этого. Теперь встречные смотрели на него с отвращением. Это причиняло ему еще большее страдание. В то пресловутое утро января 21 года он смог влезть только в один из своих четырех костюмов. Жемчужно-серый, из шерсти с эластаном. На работе полагалось носить костюм, и Колин Паркер возлагал последние надежды на жемчужный, несмотря на опасную растяжку брючных швов. В восемь тридцать в переходах транссекционки орда школьников в форме засыпала его первыми за день издевками. Он укрылся в общественной уборной и не без облегчения констатировал, что шов держится. Однако этот эпизод помог ему ярче представить себе, что случится, если шов все-таки лопнет.
В свой кабинет в башне «Клермонд — Светлый мир» он пришел с опозданием. Большинство коллег были на своих местах. Он ощущал на себе их взгляды, проходя сквозь залы, превратившиеся в минные поля. Любовь к работе дала ему некоторую передышку. Он написал пять рекламных текстов для сухого шампуня и кремов для ухода за кожей после пластики. Тексты были краткими, соответствовали предписанной стилистике, но он сдобрил их легким оттенком свойственного ему юмора. Комитет наверняка примет их без поправок. Колин Паркер испытал гордость, мгновенно растаявшую от треска в промежности. Лопнуло восемь — десять стежков, не больше, но Паркер сразу понял, что все пропало. Теперь это вопрос секунд. При малейшем резком движении, при малейшем вздохе шов под ним разойдется, и он окажется выставленным на всеобщее обозрение в нижнем белье. И тогда царившее в отделе рекламы косметики «Клердерм» вежливое безразличие сменится улюлюканьем. На него станут показывать пальцем и гоготать. Все станут фотографировать его, и снимки полетят потом с трейсера на трейсер с убийственными комментариями. Может быть даже ему швырнут в лицо степлер. Потом насмешки умолкнут и уступят место холодному презрению. Им просто надоест, и они порадуются про себя, что сами по сравнению с этой тушей вполне ничего. Колин Паркер, едва дыша, дождался конца дня. В девятнадцать часов коллеги толпами переместились в лифты. Когда отдел опустел, Паркер мелкими шажками смылся. До дому можно будет добраться на такси.
У подножия башни «Светлый мир» два такси отказались его взять. Со вторым шофером он стал пререкаться, пригрозил написать жалобу. Шофер вспылил и сказал, что его машина не вагон для скота. А потом рванул с места и заляпал остатки жемчужно-серого костюма талым снегом. Паркер оставил мысль о такси, но все же побоялся лезть в набитые вагоны транссекционки. Он решил вернуться домой пешком. На улицах было темно, и у него давно вошло в привычку жаться к стенам. На подходе к бульвару Тексако случилось то, чего он так опасался. Эластан не помог, брюки Колина Паркера окончательно лопнули. До его квартиры в башне «Алегрия» оставалось полчаса ходу. Паркер озяб, хотелось есть и писать. Он стоял один посреди улицы в рваном костюме. Перед ним реклама джинсов величиной с дом являла томную фигуру идеально сложенного мужчины. Он словно подмигивал ему с видом победителя, и Паркер, укрывшись за автобусной остановкой, расплакался. Красавец в джинсах и вправду победил. А он, Колин Паркер, проиграл с разгромным счетом.
Он плакал всю ночь. Разбил все, что билось. С дикими воплями расколотил пультом зеркало в ванной. Выпил почти литр спиртного и двойную порцию растворимого эйфоризанта. Около четырех часов утра стал думать, как покончить с собой. Тщетно искал безболезненный способ. В конце концов решил допить водку. Когда он заснул, галогенные уличные фонари уже проецировали на шторы утреннюю зарю.
Он знал, что больше на работу не пойдет.
Город хорошо обращался со своими узниками. Колин Паркер запросил финансовую помощь — по причине «хронической нетрудоспособности вследствие деформации категории А». Пришел врач, уговаривал сделать пластическую реконструкцию. Он отказался — имел право. Врач подтвердил категорию где следует. Паркеру назначили небольшое месячное пособие. Эта сумма покрывала расходы на еду и питье, подключение к интернету, кабель и электричество. У него был трейсер, чтобы делать заказы, изотермический подъемник, чтобы эти заказы получать, и домашний робот с автономностью 82 %. Имелся титановый экран и доступ к трем тысячам каналов с функцией голограммы, позволявшей проецировать свой аватар в телепрограммы, где есть опция «Вы — герой», и он с нетерпением ждал, когда эта опция активируется на порноканалах. С централизованным пультом управления он мог, не покидая кровати, управлять экраном, изменять яркость, двигать шторы, гонять робота. Тогда как внешний мир не мог предложить ему ничего, кроме безрадостных встреч с существами, которых ему трудно было считать себе подобными и чей настойчивый взгляд болезненно напоминал о том, что он не соответствует норме.
Дома он сам устанавливал нормы. Он был одинок и спокоен, ничем не загружен и, наконец, независим. Паркер решил некоторое время отдохнуть. Он запер дверь и спрятал ключ. Диктор с экрана сообщал об очередной попытке очистить небо, о подозрительной смерти Лилы Шуллер, о неприятностях с банкотрупами, о первой годовщине Нарковойны.
Он развалился на кровати и заказал себе четырехсотграммовую говяжью отбивную на ребре с жареной картошкой и сметанным соусом, две пиццы с паприкой, омлет, порцию утки с карри, литр пломбира, коробку безе, два литра легкого имбирного эйфоризанта и еще четыре подушки 65 на 65. По каналу «Клерлайт» в вечерней программе стоял фильм с Лилой Шуллер, а потом трансляция вскрытия ее тела.
Колин Паркер удовлетворенно выдохнул, прибавил звук и приготовился жить, благословляя Город и прогресс, которые наконец-то дали ему такую возможность.
И прожил в ладах с собственными желаниями больше десяти лет.
Ночи и дни напролет он лежал, уставившись в экран, с пультом управления под рукой и жрал. Жрал непрерывно, без остановки и без удовольствия. Не важно что — горячее или холодное, вкусное или невкусное, сырое или вареное, твердое, жидкое, живое, тухлое, тошнотворное. Главное — машинальное движение вилки или ложки ко рту, работа челюстей, загрузка желудка. Главное — побольше заглатывать, чтобы, обмануть — раз уж нельзя заполнить — растущую внутри пустоту. Успокоить утробу, ставшую вместилищем ненасытных фурий. Тело диктовало свою волю, он попал в рабство к собственному пищеварительному тракту. Вскоре не стало ни дня, ни ночи, ни времен года. Неумолимая зависимость сплавила годовые циклы и задала собственное чередование мимолетной сытости и перманентного голода, настигавшего даже во сне, даже в тот момент, когда он его утолял. Голод мучил его даже за едой.
Первый год он прожил спокойно, второй — безучастно, третий — трудно. С четвертого года память стала давать сбои, разум — слабеть. Паркер продолжал набирать вес. Боясь задохнуться в редкие часы сна, он спал сидя. Все тяжелее было выносить одиночество. Массивные дозы антидепрессантов, которыми он пытался с ним бороться, разрушали нервную систему. Паркера мучили кошмары, снились то какой-то дрожащий органический студень, то гипнотические рекламные слоганы, то стервятники, тянущие из него жилы. Он блуждал в пустынных зонах, где, сходя с ума от голода, в конце концов пожирал самого себя. Однажды ночью ему приснилось, что вся съеденная убоина ожила у него в животе и затеяла драку. Он проснулся в холодном поту, со сжатыми кулаками, живот болел от ударов, которые он нанес себе сам, отбиваясь от вымышленных чудовищ.
Сны и чередование блюд — вот единственное, что заполняло теперь его существование. Став маргиналом, он все равно подчинялся правилам и обязан был ежедневно держать одиннадцатиминутную исповедь. Утром и вечером в урочный час звонил трейсер, и голос задавал неизменный вопрос: «Дорогой абонент, как вы себя чувствуете?» Ответы Колина Паркера варьировались в соответствии с принятыми на тот момент веществами. Иногда, накачавшись содовой с опиумом, Колин Паркер насвистывал бразильский шлягер про чье-то жестокое сердце. С первыми звуками к нему возвращалась мать. От нее мало что осталось. Один лишь последний кадр, выцветший от частого вызывания. Мать возвращалась из бара, где работала, с первыми лучами рассвета. Она садилась перед домом лицом к морю — с бутылкой и стаканом. Ставила пластинку и разворачивала проигрыватель к морской шири. До полудня она пила. Пластинка была все время одна и та же, смертельно грустная босанова. Потом людей с побережья выселили, на Город легла тьма и матери не стало. Колин Паркер остался один. Одиночество Колина Паркера. Часто Колин Паркер по собственной инициативе нажимал кнопку «И» — функция Исповедь — и часами повторял, что он один, один, один. Когда звонок из Гиперцентрала заставал его в психотропной передышке, исповедь сводилась к перечислению съеденного в прошлом и намеченного к съеданию в будущем. В этом состоянии ничто не имело значения, Колин Паркер считал себя почти счастливым. Но по мере того, как организм его привыкал к лекарствам, блаженные минуты случались все реже. Он увеличил дозы. Сменил группу препаратов. Стал мешать лекарства друг с другом. Ему удавалось таким способом заполучить на короткий период свою передышку, но поймать ее было все труднее. Он вышел на дозы, которые для любого оказались бы смертельными. У него они вызывали лишь некоторую сонливость. Он переходил от кодеина к гипнотикам, от гипнотиков к бензодиазепинам, от бензодиазепинов к нейролептикам, от антидепрессантов к нейролептикам. От нейролептиков к легальному героину. От легального героина к таблетированному опиуму.
На опиуме он остановился.
Безумие охватило его на пятом году. Может быть, спятил от количества принятой дури. Может, болезнь дремала в нем уже давно и наркотик просто дал ей шанс развернуться. Бывали дни, когда Колину Паркеру казалось, что в него вселился кто-то другой. Не раз он описывал на исповеди «чудовище, мерзкую тварь, прожорливую, как бездонная бочка, с зубами, длинными, как ножи». Паркер подозревал этого паразита в намерении разорвать его изнутри. При всей своей сверхъестественной силе зверь имел ахиллесову пяту, и Колин Паркер намеревался воспользоваться ею, чтобы одержать победу. Чудовище не выносило уксуса. И хотя Куратор убеждал Паркера, что внутри у него ничего подобного нет, он стал выпивать по два литра уксуса в день. От этого возникли жуткие боли в желудке, убедившие его в неэффективности данной оборонительной стратегии. Боли в животе, естественно, были делом рук паразита. Паркер принял решение удалять.
Он стал кромсать свое тело майским утром 26 года. Под влиянием опиумных препаратов боль он ощутил только через двадцать пять минут. К тому времени он успел проделать в животе дыру глубиной в несколько сантиметров. От вида крови Паркер потерял сознание — кровь была кипучая, красная, как раскаленная лава. Он впал в кому на шесть дней.
Очнулся он очищенным от наркотиков, с ясной после кровопускания головой, с людоедским аппетитом. Сложились условия, благоприятные для выздоровления.
В конечном счете его спасло телевидение.
В течение пяти лет Колин Паркер не переставал толстеть и теперь являл собой огромный бесформенный кусок мяса. Набирая каждый следующий килограмм, он думал, что достиг предела, который готовое лопнуть тело уже не сможет преодолеть, но оно, казалось, способно было расширяться до бесконечности. Кожа стала сизой. Сосуды под ней взбухли. Паркер с ног до головы покрылся струпьями. Он слабел и слабел, он разваливался на куски, сердце бултыхалось в груди, свинцовые конечности противились малейшему движению, но это уже не имело значения, потому что экран вернул ему все, чего он лишился. В темной комнате с закрытыми ставнями, погруженной в забытье, в черное одиночество, экран вернул ему свет. И Паркер бежал, пока хватало сил, по краю запретных океанов, увязая по щиколотку в теплом песке, вновь обретя ноги. Он даже летал, рассекая воздух с закрытыми глазами, пьянея от хлещущего в лицо ветра, пронзал толщу облаков в обретенном сиянии неба. Он, безответно стерпевший в своей несчастной жизни столько унижений, теперь отвечал обидчикам оплеухами, рвал их зубами, и кровь хлестала во все стороны, и они молили о пощаде. Потом он щелкал другую программу, и там его ждали женщины, прекрасные, словно отретушированные воспоминания, — все те, что его отвергли, и все, которых он придумал, теперь они отдавались ему, его желание было неистощимо, он даже представить себе не мог, чтоб женщины так кричали от страсти.
Он был мстителем, героем, суперменом, у него был суперрейтинг, у него была настоящая жизнь — яркая пиксельная жизнь на экране, восстанавливающем справедливость, на экране-зеркале, возвращавшем Паркеру знакомое лицо молодым, вылепленным заново, не знающим страдания, прекрасным, как реклама на стене напротив. И живой Колин Паркер во все глаза вглядывался в глубины волшебного фонаря, недоверчиво морщась от жалкого зрелища уродливой туши, отражавшейся в темном углу экрана.
Когда в день Большого блэкаута Колин Паркер покончил с собой, он только-только пошел на поправку.



Около восьми вечера Сид Парадайн вылез из машины — служебной с городскими номерами — в сутолоку Паккард-бульвара. Влажный горячий воздух обжег кожу. Видимо, полетел наружный кондиционер. Сид глубоко вдохнул. Перегретый кислород тащил с собой запахи фастфуда, бензина и пота. Красный свет все не зажигался. Сид вступил в скопище офисного планктона, заползавшего на пешеходную зебру. Напротив, на противоположном тротуаре, стояла такая же орда — чужие лица, траченные усталостью после рабочего дня, и кое-где тревожные пятна респираторов.
На башне «Светлый мир» пробило восемь, когда разрешение на переход было дано одновременно светофорами и звуковыми сигналами для слепых. С обеих сторон толпа двинулась единой массой, как будто открыли шлюзы. Почти все вытаскивали из чехлов трейсеры. Время ежевечерней исповеди. Сид пересек Паккард-бульвар нетвердой походкой человека, в котором еще бродит вчерашняя выпивка. Разбавляя волны мути, стучавшей в его барабанные перепонки, со всех сторон неслись отголоски многотысячного хора исповедующихся. Воздух тяжелел с каждой секундой. Сид поднес ладонь ко лбу и вытер тонкую пелену пота. Футболка под кожаной курткой взмокла между лопаток. Он ускорил шаг, двигаясь по направлению к «Старбаксу».
Жара выгнала его из номера. Из отеля «Нокиа-Хилтон», туманоскреба, похожего на колумбарий, у подножия которого заканчивалась приличная часть бульвара Тексако. Отель «Нокиа-Хилтон». Его дом.  Двадцать два квадратных метра одиночества в серой гамме. Панорамный вид на пробки. Сид очнулся в пять часов дня от тяжелейшего похмелья. Холодный душ, дрянной гостиничный кофе, долгое рассматривание снимков, сделанных накануне с верхотуры башни «Дионисия», и в черепе снова загудел ураган, который не могло усмирить его сумеречное сознание. Он лег на кровать, и потекли мгновенья, пустые как болванки с конвейера, унося с собой куски жизни. На потолке бессмысленно вращал лопастями вентилятор, мешая горячий воздух.
«Старбакс» был набит битком, вокруг говорили о жаре. На титановом экране показывали ролик Министерства внешнего вида. Сид оглядел очереди страждущих, тянущиеся к пяти кассам. Министерство внешнего вида спокойно могло не тратиться на пропаганду: на бульваре Тексако все и так прекрасно усвоили урок. Большинство абонентов уже побывали на операционном столе. Лица перекроены лазерным скальпелем — в тщетной попытке копировать звезд. Как сделала в свое время его мать, а теперь и жена. Как делают все. Сид поежился и машинально поднес руку к щеке. Пощупал жесткую кожу с двухдневной щетиной. Он на операционном столе не бывал и твердо решил стариться естественным путем. Он терпеть не мог вранья. Окружавшая толпа несла его в себе, ложь была начертана на лицах. Право на молодость. Право на красоту… Сид внезапно осознал, что добрая половина людей вокруг выискивает где-нибудь зеркало и свое отражение в нем. На вид каждому было не больше двадцати двух лет. У всех — безупречные веки и такой разлет бровей, что все остальное лицо казалось просто подвешенным к ним. Неприметный нос и высокие скулы — в подкрепление бровям. Губы толстенные, как какой-то неизвестный науке орган. Вот оно, лицо гипердемократии.
Сид заказал две макси-порции кофе глясе. Расплатился банковским имплантом. Показалось, будто девица на кассе покосилась на его обручальное кольцо. Он забрал свои два кофе и устроился за столиком с видом на улицу, где валялся потрепанный экземпляр «Городского вестника». Высыпал сахар в стаканы и развернул газету. Заголовки сообщали о том, что Внедритель Ватанабэ снова заблокировал законопроект «Три-восемь». Сид стал читать, и тут хлопнула дверь, отброшенная стремительной и воинственной рукой. Он поднял взгляд: лица кассиров перекосило от страха. Сид понял, в чем дело, даже не оборачиваясь. Облавы БОИ становились все чаще даже в периферийной части Тексако. Все большее число абонентов сознавалось на исповеди в антигражданских действиях. Сид оглянулся. Два агента в черном брали парня — тот едва достиг совершеннолетия. Один своим трейсером снял показания с запястья паренька. Тот запротестовал, второй агент отвесил ему оплеуху. Со своего места Сиду было не разглядеть лиц агентов, закрытых широкими козырьками. Никому было не разглядеть. Никому, кроме парня. А парень намочил штаны и хныкал.
Агенты надели на него наручники и увели. Сид посмотрел, как фургон тронулся с места и покатил по бульвару с наглухо зашторенными окнами. Завернул за угол Двадцатой улицы и скрылся, и Сиду привиделась картинка из будущего — бледное тело подростка, выброшенное в зонах на пустыре.
Он перевел взгляд в сторону перекрестка. Форчун-сквер с ее каруселью гонщиков-камикадзе. За перекрестком вставал Блок Службы защиты от себя: старомодный на вид, вытянутый, унылый, какими бывают только административные здания, и все же с налетом какой-то дьявольщины — непременного, в глазах примерных абонентов, атрибута полицейских участков и тюрем.
Профилактика самоубийств занимала в Блоке последние этажи. На глазах у Сида один за другим зажигались огни в кабинетах, прорезая слои тумана неупорядоченными точками света — в этот сумрачный час, когда обычный люд спешил сквозь город к койке и пульту дистанционного управления. Хотя день и ночь различались теперь только режимом освещения, установленным Властью, абоненты хранили в душе исконное чередование ритмов, и глубинные коды поведения остались верны ночи. Сид подумал, что именно такие соображения и надо оставить при себе во время интервью. Телевидение было назначено на девять, и на этот раз отдуваться придется ему. Камера будет лезть в печенку, и часовая беседа по душам пройдет в режиме сенсаций и тайн, столь высоко ценимом кретинской аудиторией канала «Клерньюз». Сид рассчитывал использовать этот стиль для камуфляжа: отвлечь внимание от сути и перевести допрос на мелкие подробности служебной рутины.
А рутина эта, видимо, продлится не дольше ближайших суток. Сид допил кофе и прикинул, не сходить ли в Блок сейчас — чтобы тут же получить заключение Отдела внутренних расследований. Его отстранят, а может, и уволят. Санкции ОВР начинали действовать немедленно, и тогда Сильвии Фербенкс с ее 52-минутным интервью для «Клерньюз» останется только умыться. Сид задумался, на что станет гробить время, когда его выгонят со службы. Усилием воли подавил новую волну угрызений совести. Он подумал о том, что ему открылось в результате проявленного милосердия, и попытался оправдать себя этим.
Он сунул кулак в карман куртки и сжал пальцами фотоаппарат. Трейсер показывал 20:25, конверт ляжет к нему на стол в кабинете не раньше чем без четверти девять — его доставит служба «Деливери». Оставалось еще немного времени, и он позволил себе посокрушаться о собственной участи.
Карьера насмарку.
И еще один проект доживал последние дни.
Он машинально раскрыл ладонь — обручальное кольцо блеснуло тускло, как несбывшаяся надежда. Дурацкая верность — не ей,  а собственному слову, мешала давно уже снять его и засунуть куда-нибудь в ящик до церемонии расторжения. Он вздохнул. Сорок восемь часов — и он снова будет свободен. И значит, снова один. Внезапно накатила тоска, как по утрам, после того, как здорово перебрал, — ноющая, бесцветная, какая-то вездесущая. Ему представилось собственное будущее, вереница временных отрезков, похожих друг на друга как капли воды, которые можно гонять по кругу. Вспомнились события минувшей ночи.
Он покинул башню «Дионисия» около полуночи с добычей в кармане. «Дионисия» находилась в самом центре буферных кварталов, и пока он ловил такси на Форд-авеню, ноги как-то сами привели его к старому дому. Тут же страшно захотелось выпить. Сид пропустил два такси подряд и двинулся по маленьким грязноватым улочкам, где мельтешение рекламы становилось пожиже. Возвращаться к себе не хотелось. Несколько минут он бродил по местам своей молодости, попутно отмечая покосившиеся вывески, тощий силуэт бойцовской собаки, яростно рычащей из-за ограды паркинга одной из башен, знакомый запах мокрых камней и горячего битума, и ни души вокруг. Какие-то разборки на путях вдоль речки Железки. Два полицейских фургона и патрульная машина. Наркоконтроль и Отдел борьбы с нелегальной иммиграцией делали на пару милую работенку — первые вечерние вызовы: собирали обдолбанных бомжей и банкотрупов, задубевших от собственной грязи. Сид быстро ретировался. Когда он шел по Флоренс-авеню в начале бульвара Тексако, к нему сунулся мальчишка лет восьми — в одиночку занимавшийся проституцией за много кварталов от сектора терпимости. Чтобы избавиться от него, Сид показал значок. Парнишка сделал большие глаза и добавил, что для копов — скидка полцены. Ему хочется прикупить оружия, чтобы выйти на четвертый уровень «Симуляции». Сид сунул парнишке десятку и за ухо отвел в бар на углу, где мать ангелочка заливала в себя из автомата один стакан эрзац-водки за другим. Буркнул что-то осуждающее, не стал задерживаться. Из-за барной стойки бледная копия Лилы Шуллер тоскливо глянула на него из-под пластиковых ресниц. Трейсер на запястье звякнул, сообщая о завоеванном сердце. Приторный голос Гиперцентрала пробубнил соответствующее уведомление: «С вами хотят познакомиться, объект находится на расстоянии нескольких метров. Для просмотра личного досье нажмите „Д" и следуйте указаниям. В Светлом мире до любви — один шаг. В Светлом мире счастье — это не сон».
Из любопытства Сид бросил взгляд на данные этой Лилы Шуллер для бедных. Обычная чушь. Аттестат глупости, черным по белому. Состояние здоровья — прочерк, последние анализы от прошлой недели. Дата рождения — 12 июня 81, Восьмая восточная секция. Пятьдесят лет. Пять десятилетий. Полвека.
Он кинул последний взгляд на воссоединенную его стараниями семейку, успел заметить, как банкнота перекочевала из ладони парнишки к мамаше, та дала ему мелочь, а себе заказала выпивку. А потом Сид пошел к себе — пить в одиночку на тридцать девятом этаже отеля «Нокиа-Хилтон».
------------------------------------
Категория: Спецслужбы и террористы
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 10
Гостей: 9
Пользователей: 1
chiara

 
Copyright Redrik © 2018