Среда, 18.10.2017, 17:53
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Криминальное Чтиво » Субъективные предпочтения

Энн Перри / Чужое лицо
17.02.2011, 21:51
Он открыл глаза и увидел над собой низкое зимнее небо. Моргнул и взглянул снова. Он лежал навзничь, а над головой нависал серый потолок, потемневший от сажи и многолетних испарений.
Он пошевелился. Кровать оказалась короткой и жесткой. Сделал попытку сесть и почувствовал острую боль. Казалось, в грудь всадили кинжал. Ныла туго забинтованная левая рука. Стоило приподнять голову — и кровь начинала молотом бить в виски.
В нескольких футах стояла еще одна деревянная койка — точно такая же, как и его собственная. Там под серым скомканным одеялом беспокойно ворочался мужчина с одутловатым лицом. Его рубашка потемнела от пота. Рядом лежал еще один человек, с пропитанными кровью бинтами на ногах; потом еще один… и так до самого конца огромной комнаты, где под закопченным потолком чернела пузатая печь.
Им овладела паника. Он — в работном доме! Боже милостивый, как он сюда попал?
Однако день был в полном разгаре! Неловко извернувшись, он оглядел помещение. На койках вдоль стены лежали люди. Ни в одном работном доме страны обитателям не позволяли такой роскоши! Всех бы подняли и отправили трудиться если не ради спасения души, то хотя бы ради прибылей заведения. Грех праздности не прощался даже детям.
Конечно, это больница. Почувствовав облегчение, он осторожно опустил голову на подушку, набитую отрубями. Как его занесло сюда и какое несчастье с ним случилось, он не помнил, хотя левая рука ныла и плохо слушалась. Каждый вздох вызывал острую боль в груди. Что с ним произошло? Он упал с лошади? На него рухнула стена?..
Воспоминаний не было — в голове царила пустота.
Неожиданно над ним склонилась ухмыляющаяся физиономия, и бодрый голос произнес:
— Ну что, снова, гляжу, очнулись?
Больной посмотрел вверх, на круглое, как луна, лицо, покрытое мелкими морщинами. Широкая улыбка обнажала щербатые зубы.
Нужно было собраться с мыслями.
— Снова? — растерянно переспросил он.
— А как же! — отозвался добродушный голос. — Вы уж тут несколько дней валяетесь. Имя свое, чай, так и не вспомнили? Ну как вы сегодня? Как рука?
— Мое имя? — Он задумался.
Забыть собственное имя? Это невозможно! Его зовут…
— Ну так как? — настаивал голос.
Мысленное усилие не вызвало ничего, кроме паники. В голове бушевала вьюга, непроглядный снежный круговорот.
— Не помните. — Голос был исполнен сожаления. — Так я и думал. Ну, тут позавчера были ищейки и сказали, что вы — Монк. Вильям Монк. Что ж вы такого натворили, если за вами из полиции приходят? — Огромной рукой служитель поправил подушку и одернул одеяло. — Может, хотите похлебать горячего? А то ведь холодно даже здесь… Июль, а погода — как в треклятом ноябре! Я принесу вам горячей овсянки, если хотите… А дождь-то, дождь так и хлещет…
— Вильям Монк? — повторил он.
— Ну да, так мне сказали. Того, что приходил к вам, звали Ранкорн, да… Мистер Ранкорн, инспектор, важная шишка, во как! — Мужчина вздернул лохматые брови. — Так что вы там натворили-то? Вы, верно, один из тех щеголей, что выуживают у джентльменов кошельки и золотые часики? — Круглые ласковые глаза смотрели без тени осуждения. — Когда вас сюда принесли, одежка на вас была господская. Правда, грязная, рваная и вся в крови.
Монк не ответил. Голова у него шла кругом от бесплодных попыток вспомнить хоть что-нибудь. Даже имя свое он словно слышал впервые. «Вильям», правда, звучало привычно, но это весьма распространенное имя. У каждого есть дюжина знакомых Вильямов.
— Так, значит, и не вспомнили… — дружелюбно заключил служитель. Он навидался здесь всякого, и его трудно было удивить. На его глазах люди умирали от чумы и оспы или бросались в бреду на стены. Незнакомец, который не мог вспомнить вчерашний день, был ему любопытен, но не более того. — Или просто не хотите говорить? — продолжал он. — Ну, я вас не виню. — Он пожал плечами. — Ищейкам только словцо скажи — сразу вцепятся… Так как насчет овсянки? Вкусная, густая, только что с плиты!..
Монк был голоден, кроме того, даже под одеялом его пробирал озноб.
— Да, пожалуй, — согласился он.
— Вот и славно, овсянка не повредит. Ох, чует мое сердце, завтра вы на меня опять уставитесь, когда я вам скажу, как вас зовут. — Служитель покачал головой. — Либо вы крепко обо что-то ударились головой, либо что-то скрываете. Ну, от ищеек… Нет, что же вы все-таки натворили? Стащили бриллианты из короны? — И мужчина, посмеиваясь, двинулся к чернеющей в глубине палаты печке.
Полиция! Да уж не вор ли он? Это предположение вызвало у него отвращение. Тем не менее даже эту мысль отбрасывать не следовало.
Кто он? Что за человек? Благородный герой или преступник? Или просто бедолага, случайно оказавшийся в неудачном месте?
Он еще раз попытался вспомнить хоть что-нибудь, но безрезультатно. А ведь он где-то жил, знал каких-то людей, их лица, голоса, характеры. И вот теперь единственной его реальностью стала грязная больничная палата.
Да, но его самого кое-кто знал хорошо. Полиция, например.
Служитель принес овсянку и принялся заботливо кормить Монка с ложечки. Варево было густым и безвкусным, но больной все равно почувствовал благодарность. Потом он снова лежал на спине, тщетно напрягая опустевшую память, однако сон оказался сильнее страха.

По крайней мере, проснувшись следующим утром, он уже точно знал, как его зовут и где он находится. Скудные события предыдущего дня вспомнились без труда: служитель, горячая овсянка, стонущий мужчина на соседней койке, серый потолок, грубое одеяло и резкая боль в груди.
О времени он и понятия не имел, но, видимо, когда в палату вошел полицейский, было уже за полдень. Посетитель оказался крупным представительным мужчиной, форменный плащ и цилиндр столичной полиции придавали ему особенно внушительный вид. У него было костистое длинноносое лицо, широкий рот и настолько маленькие и глубоко посаженные глаза, что их цвет было трудно определить. Выражение лица — скорее приятное, несмотря на сдвинутые брови и поджатые губы. Гость остановился у койки Монка.
— Ну, на этот раз вы меня узнали? — бодро спросил он.
Монк не стал качать головой — это бы причинило ему боль.
— Нет, — просто ответил он.
Подавив раздражение и некоторую растерянность, полицейский оглядел Монка с ног до головы, нервно прищурив при этом один глаз, словно прицеливаясь.
— Сегодня вы выглядите лучше, — произнес он.
Трудно сказать, было ли это правдой. Возможно, Ранкорн просто хотел ободрить Монка. Если на то пошло, больной вообще не имел представления о собственной внешности: черноволосый он или белокурый, красивый или уродливый? Хорошо ли сложен?.. Он еще даже рук своих ни разу не видел, не говоря уж о скрытом под одеялом теле.
— Полагаю, вы так и не вспомнили, что с вами случилось? — продолжил Ранкорн.
— Нет.
Монк растерялся. Был ли он лично знаком с собеседником? Может быть, Ранкорн настолько влиятельное лицо, что его знает каждый? Подозревает ли он Монка в совершении преступления или же ему просто необходимы какие-то сведения?
Монк лежал на койке, закутанный в одеяло до подбородка, но все же чувствовал себя обнаженным и уязвимым. Наверное, он был знаком со многими людьми, но сейчас никого не помнил. Монк даже не знал, кто его любит, а кто ненавидит, кому он помог в прошлом, а кому причинил вред. Он ощущал себя человеком, который умирает от голода, но боится, что лежащая перед ним пища отравлена.
Он снова взглянул на полицейского. Служитель вчера назвал его имя — Ранкорн. Пора было на что-то решаться.
— Что со мной произошло? — спросил Монк.
— Похоже на несчастный случай, — сухо ответил Ранкорн. — Ваш кеб перевернулся. Должно быть, лошади испугались и понесли. — Он покачал головой, опустив уголки рта. — Кебмен расшибся насмерть, бедняга. Разбил голову о бордюрный камень. Вы были внутри, и это, полагаю, спасло вас. Пришлось повозиться, чтобы извлечь вас оттуда. Вы были все равно что труп. Никто и не думал, что вы окажетесь таким крепким парнем. Совсем ничего не помните? Даже своего испуга? — И он снова прищурил левый глаз.
— Нет. — В памяти Монка так ничего и не прояснилось.
— И про свое расследование тоже забыли? — продолжал Ранкорн без особой надежды в голосе. — Каким делом вы тогда занимались?
Внезапно в душе Монка зародилась надежда, но он боялся вспугнуть ее неосторожным вопросом. Он всматривался в длинное лицо Ранкорна. Несомненно, они были знакомы и часто встречались, может быть, даже ежедневно. И все же память молчала.
— Ну так что же? — настаивал Ранкорн. — Мы ведь вас не посылали туда! Какого дьявола вы там делали? Вы что-то раскопали сами?
Прошлое не возвращалось.
Монк осторожно качнул головой. Надежда сменилась радостной уверенностью. Он сыщик, вот почему его знают в полиции! Он не вор и не беглец.
Заметив, что лицо больного просветлело, Ранкорн чуть склонился над ним, всмотрелся пристальней.
— Ну же, в чем было дело? — торжествующе произнес он.
Монк не смог бы объяснить ему, что воспоминания тут ни при чем — просто рассеялся его главный кошмар. Нет, удушливая завеса никуда не делась, но исчез его страх перед собственным прошлым.
Ранкорн ждал, неотрывно глядя на Монка.
— Нет, — медленно проговорил тот. — Нет, не помню…
Ранкорн выпрямился. Вздохнул, с трудом беря себя в руки.
— Мы еще вернемся к этому.
— Сколько я уже здесь? — спросил Монк. — Я потерял счет дням.
Это прозвучало вполне убедительно — с больными такое случается часто.
— Больше трех недель. Сегодня тридцать первое июля… тысяча восемьсот пятьдесят шестого года, — не удержавшись от сарказма, добавил Ранкорн.
Боже правый! Больше трех недель, и он помнит из них только вчерашний день! Монк закрыл глаза. Три недели? Нет, он утратил всю свою прошлую жизнь. Вчерашний день — вот все, что осталось от… Кстати, сколько ему лет? Сколько лет исчезло бесследно из его памяти? Паника овладела им, и Монк едва удержался от вопля отчаяния: «Да помогите же мне кто-нибудь, скажите, кто я! Верните мне мою жизнь, верните мне самого себя!»
Но мужчинам не положено кричать на людях, впрочем, они и в одиночестве должны держать себя в руках. Весь в холодном поту, Монк лежал неподвижно, судорожно сжав рот. Ранкорн решит, что больной испытывает обыкновенные физические страдания. Монк не должен подавать вида, что полностью утратил память. Его уволят со службы — и тогда ему прямая дорога в работный дом, к изматывающему, ежедневному, безнадежному и бессмысленному труду.
Он заставил себя вернуться к действительности.
— Больше трех недель?
— Да, — кивнул Ранкорн. Затем откашлялся. Возможно, он был смущен. О чем можно говорить с человеком, который не помнит ни тебя, ни себя?
Монк прекрасно его понимал.
— Мы еще вернемся к этому разговору, — произнес Ранкорн. — Когда вы встанете на ноги и сможете приступить к работе. Вам, конечно, потребуется отпуск, чтобы восстановить силы. Возьмите неделю-другую. Но не больше. А затем явитесь в участок. Надеюсь, тогда все и прояснится.
— Да, — согласился Монк, но исключительно для того, чтобы успокоить Ранкорна. Сам он уже ни во что не верил.

Монк покинул больницу тремя днями позже, как только поднялся с постели. В подобных заведениях лучше не задерживаться. И дело тут не только в экономии, просто больница — место опасное. Известно, что пациенты чаще умирают, подхватив от соседа по палате какую-нибудь заразу, нежели от своих собственных недугов или увечий. Во всяком случае, так уверял добродушный служитель — тот самый, что сообщил Монку его имя.
В это легко верилось. За несколько дней Монк имел возможность наблюдать, как доктора переходят от страдающего лихорадкой к больному оспой, затем к истекающим кровью жертвам несчастных случаев — и обратно. Заскорузлые бинты валялись на полу. Прачки не успевали их отстирывать, хотя за свои жалкие гроши работали не покладая рук.
Иногда по недоразумению в палату принимали больных тифом, холерой или оспой. Впоследствии ошибка, конечно, исправлялась, и бедняг отправляли на карантин в их собственные дома, где они или умирали, или с божьей помощью выздоравливали. Таким образом общество защищало себя от опасности. Что означает черный флаг, болтающийся в конце улицы, было известно всем.
Ранкорн оставил Монку его плащ и цилиндр, тщательно вычищенные после несчастного случая. Вещи пришлись Монку впору, хотя плащ был слегка великоват, что объяснялось нынешней худобой больного. Дело поправимое. Монк уже знал, что мужчина он крепкий, высокий, стройный, однако лица своего, старательно выбритого служителем, он еще не видел ни разу. Он, правда, часто ощупывал лицо кончиками пальцев, когда никто не смотрел в его сторону. Крепкие кости, широкий рот — это пока все, что он смог выяснить. Руки же были гладкие, без мозолей, с черными волосками на тыльной стороне ладоней.
В карманах он обнаружил восемь шиллингов и одиннадцать пенсов. Должно быть, плату за лечение вычтут из его жалованья. Оставалось надеяться, что жалованье у него значительное… Кроме монет Монк извлек из кармана носовой платок и конверт, на котором значились его имя и адрес: Графтон-стрит, 27. В конверте был счет от портного.
Озираясь, Монк стоял на больничном крыльце. Место было ему незнакомо. Денек выдался солнечный, по небу пробегали быстрые облака, налетал теплый ветерок. Ярдах в пятидесяти, на перекрестке, размахивал метлой мальчишка, убирая конский помет и прочий мусор. Прокатил экипаж, запряженный парой высоко ступающих гнедых лошадей.
Все еще чувствуя слабость. Монк сошел по лестнице и двинулся вдоль улицы. Минут через пять ему посчастливилось заметить свободный кеб. Он остановил экипаж и назвал кучеру адрес. Откинувшись на сиденье, он смотрел на улицы и площади, по которым они проезжали. То и дело мелькали встречные экипажи, кареты с ливрейными лакеями на запятках, а также многочисленные кебы, подводы, телеги. Он заметил лоточников и мелких торговцев, продавцов горячих пирогов и пудинга с изюмом. Их товар выглядел весьма соблазнительно. Монк был голоден, но понятия не имел, сколько все это может стоить, поэтому остановить кеб так и не решился.
Мальчишки-газетчики тоже что-то выкрикивали, но что именно — трудно было разобрать сквозь стук подков. Одноногий калека продавал спички.
Уличные картинки были знакомы Монку, но названий улиц он решительно не мог вспомнить.
Тоттнем-Корт-роуд. Весьма оживленное место: экипажи, телеги; женщины в широких юбках перешагивают через забитую мусором сточную канаву; хохочут два подгулявших солдата в красных мундирах; рядом — цветочница и две прачки.
Кеб свернул на Графтон-стрит и остановился.
— Приехали, сэр. Дом двадцать семь.
— Благодарю вас.
Монк неуклюже выбрался из кеба. Он был еще слишком слаб — даже такое легкое усилие далось ему с трудом. Он не знал, сколько следует заплатить кучеру, поэтому протянул ему на ладони флорин, два шестипенсовика, пенни и полпенни.
Кучер поколебался, затем выбрал шестипенсовик и полпенни, приподнял шляпу и, хлестнув вожжами по крупу лошади, уехал, оставив Монка на мостовой. А тот еще долго не мог ни на что решиться, объятый самым настоящим страхом. Он не имел ни малейшего представления о том, что или кто ожидает его за дверью этого дома.
Мимо прошли двое мужчин, поглядели удивленно. Должно быть, решили, что он заблудился. Положение было глупым. Кто выйдет открывать на его стук? Если он здесь жил, его должны все знать. Да, но насколько близко? С кем он сейчас столкнется: с другом или просто с хозяином дома? Забавно, но Монк даже не знал, есть ли у него семья!
Впрочем, в этом случае близкие непременно навестили бы его в больнице, выяснив у того же Ранкорна, где сейчас находится их родственник. Или Монк был из тех людей, которые не способны вызвать любовь и довольствуются учтивостью сослуживцев? Ранкорн тоже, вероятно, приходил к нему исключительно по долгу службы. А сам Монк — был ли он хорошим полицейским, мастером своего дела? Стоп. Что за нелепая патетика!
Он заставил себя встряхнуться. Какое ребячество! Если бы у него была семья: жена, или брат, или сестра — Ранкорн сообщил бы ему об этом. Теперь Монку предстояло расследовать собственную жизнь; ну что ж, на то он и сыщик. Он изучит каждый кусочек своего прошлого и узнает о себе все.
А начнет он с того, что постучит сейчас в эту потемневшую от времени коричневую дверь.
Он поднял руку и резко постучал. Прошло несколько отчаянно долгих минут, после чего дверь отворилась. Открыла ему полная женщина средних лет в переднике. Густые и чистые волосы небрежно уложены на затылке, лицо — приветливое.
— Ну и дела! — воскликнула она. — Храни господь мою душеньку, никак мистер Монк вернулся? А я, главное, вот только сегодня утречком говорила мистеру Уорли: если не объявится — значит, надо сдавать комнаты. Неприятно, конечно, но жить-то надо. Да еще мистер Ранкорн рассказал, что с вами такое несчастье, что вы весь побились, слегли в больницу… — Здесь она взялась рукой за голову. — Боже упаси там оказаться! Вы первый человек, который вернулся оттуда своим ходом. Сказать по правде, я со дня на день ждала посыльного с запиской, что вы померли. — Она сочувственно его осмотрела. — Вы ужасно выглядите. Входите, я вас хоть накормлю как следует. Вы ж наверняка умираете с голоду! Готова поклясться, что в последний раз вы прилично ели здесь. И верно, холодно там было, особенно в последние дни. — Она повернулась, шурша бесчисленными юбками, и провела его в дом.
Коридором, стены которого были обшиты панелями и увешаны сентиментальными картинками, они прошли к лестнице и, поднявшись по ступеням, оказались на просторной площадке. Хозяйка сняла с пояса связку ключей и отомкнула одну из дверей.
— Свой ключ вы, верно, потеряли, иначе бы не стучали на крыльце, так ведь?
— Мой ключ? — спросил он, входя, и лишь потом сообразил, что вопрос выдает его с головой.
— Боже милосердный, конечно, ваш, чей же еще! — удивилась она. — Уж не думаете ли вы, что я днем и ночью бегаю вверх-вниз по лестнице, впуская и выпуская жильцов! Добрые христиане еще и спать должны иногда. Вы-то сами, прости господи, живете как язычник. Не иначе — потому, что охотитесь за теми, кто еще хуже язычников. — Она снова оглядела Монка. — Нет, вы все-таки еще больны. Верно, расшиблись ужасно. Посидите пока у себя, а я принесу вам поесть. — Она одернула фартук и фыркнула. — В больнице ведь за вами никто и не присматривал. По-моему, там половина народу мрет не от хвори, а от голода.
И, возмущенно передернув плечами под черной тафтой, хозяйка выплыла из комнаты, оставив дверь открытой.
Монк прикрыл дверь, после чего оглядел комнату. Она была просторной, обшитой темными коричневыми панелями и оклеенной зелеными обоями. Подержанная мебель. В центре — массивный дубовый стол и четыре стула — все в якобитском стиле, с гнутыми ножками на резных когтистых лапах. У дальней стены располагался сервант, однако, открыв его, Монк не обнаружил ни фарфора, ни ножей, ни вилок. Впрочем, в нижнем ящике лежали свежевыстиранные скатерть и салфетки. Еще в комнате было бюро с двумя тумбами, внутри которых находились плоские выдвижные ящички. Тут же помещался изящный книжный шкаф. Монк не знал, был ли шкаф частью обстановки или принадлежал ему самому. На книги он решил взглянуть чуть позже.
Окна были задернуты зеленоватыми плисовыми шторами с бахромой. Орнамент, украшавший газовые рожки, местами облупился от времени. Потертые подлокотники кожаных кресел, плоские подушки на диване, потемневший, затоптанный ковер. На стенах — несколько ярких картин, над каминной полкой — грозная надпись: БОГ ВИДИТ ВСЕ.
Интересно, картины тоже принадлежат ему? Вряд ли, поскольку они показались ему слащавыми до отвращения.
Что ж, удобная жилая комната, но какая-то безликая: нигде ни фотографий, ни сувениров — ничего, что могло бы поведать о личности хозяина. Монк еще раз огляделся, но в памяти его так ничего и не шевельнулось.
И в спальне то же самое: удобная старая мебель и более ничего примечательного. В центре — большая кровать, на ней чистые простыни и пуховое стеганое одеяло с оборками по краям. На туалетном столике — довольно изящный фарфоровый тазик и кувшин для воды. На высоком комоде — оправленный в серебро гребень.
Монк провел пальцем по дереву. Подушечка пальца осталась чистой. Надо полагать, миссис Уорли была хорошей хозяйкой.
------------------------------------
Категория: Субъективные предпочтения
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 11
Гостей: 11
Пользователей: 0

 
Copyright Redrik © 2017