Среда, 23.08.2017, 09:19
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Книги

Аркадий Крупняков / У моря Русского
08.08.2017, 19:05
А Днепр втекает в Поньтское море тремя рукавами. Это море называется Русским.
«Повесть временных лет»


ДИКОЕ ПОЛЕ

 Степь — как безбрежное море.
Мечется по степи упругий весенний ветер, колышет голубые, синие и лиловые волошки, полевые островерхие дроки и белую кашку. А над тяжелыми волнами цветущих трав, словно пенные гребешки, взлетают серебристые султанчики ковыля.
В вышине над диким привольем парит одинокий ястреб. Без устали шарят зоркие глаза хищника по степному раздолью. Вот мелькнула в просвете трав серым комочком мышь, и тут же резко взмахнул крыльями ястреб. Далеко оставил свою норку неосторожный зверек — не уйти ему от гибели. Черная тень птицы неотступно следует за ним. Но вдруг встрепенулся ястреб и вновь взмыл ввысь. Доглядел, видно, что самому грозит опасность.
Ожила степь.
Криками, свистом, топотом коней наполнилась она. Видит птица — мчится по степи всадник. Молодой, широкоплечий, пригнувшись к гриве коня, он то и дело поглядывает через плечо назад. Ясно, погоню чует за собой.
Что есть сил скачет гнедой, с губ его хлопьями летит розовая пена.
Выше поднялся ястреб. Видит — еще несколько всадников скачут по следу. За ними, словно змеи, извиваются полосы вытоптанной травы. С каждым мгновением сокращается расстояние между всадником и погоней.
Все выше и выше поднимается птица, вот уже стала она черной точкой, сейчас исчезнет, растворится в небесах. Ах, если бы эти крылья всаднику! Ни за что не догнать бы его недругам…
Споткнулся конь и с тяжелым храпом ударился о землю. По телу его прошла дрожь, рванулись, звякнув подковами, задние ноги, вытянувшись, застыли. Не успел подняться с земли всадник, как налетела погоня. Навалились, повисли на плечах, связали руки.
К связанному подбегает низкорослый, щуплый шляхтич и визгливо кричит:
— Ах, ты, пся крев! Бежать вздумал! От кого бежать? От Августа Чапель-Чернецкого, быдло поганое, ускакать захотел!
Беглец молчит. Ветер шевелит его волнистые русые волосы, из уголков твердо сжатых, обветренных губ сочится кровь. Парень высок, строен и красив даже сейчас, когда стоит он, скрученный веревками, в рваной одежде, запачканной влажной землей.
— Князя своего предать хочешь! Смуту сеешь, лайдак! Московитам продался, сучий сын! — шляхтич взмахивает нагайкой и бьет холопа наискось по груди.
В это время соскакивает с коня отставший от погони всадник. Он подходит к связанному, отталкивает шляхтича и удивленно говорит:
— Василько?! Ты? А мне сказали, что надобно догнать какого-то московского смутьяна. Ты обманул меня, пан Август?
— Он и есть смутьян! Ты, княжич, был в отъезде и не знаешь ничего. Это стерво свинячье баламутил народ, подбивал людей к побегу в московские земли. За это князь Данила приказал бить его батогами в Кашине на площади. А он утек, сто дзяблув ему в душу!
Княжич Вячеслав смотрит на Василька и тихо спрашивает:
— Это так?
— Оболгал он меня перед князем. Все было не так.
Помедлив минуту, Вячеслав вытащил из-за пояса нож и разрезал путы.
— Подожди, княжич! — кричит пан Август. — Он убежит!
— Я знаю, что делаю! — сурово отвечает княжич и указывает беглецу на запасного коня. Пан Август пожимает плечами и на всякий случай лошадь, на которую сел Василько, пускает впереди себя.
По протоптанным стежкам кони не спеша идут в обратный путь. Чапель-Чернецкий догоняет княжича и тихо говорит:
— Я дивлюсь, пан Вячеслав, твоему легкомыслию. Развязать разбойнику руки, усадить его на лучшего запасного коня… Хлоп утечет снова.
— Не твоя забота. Человека сего я хорошо знаю. Верю, не уйдет.
— Сто дзяблув! — с презрением проговорил шляхтич. — Да что этому быдлу доверие, что ему слово! Ты посмотри на его глаза. Они так и стреляют по степи и выискивают, как бы лучше удрать от тебя вместе с твоим доверием, а заодно и с конем. У кого ты ищешь чести?
— Бывает, у холопа чести во много крат более, чем у иного благородного шляхтича.
— Пан Вячеслав! Шляхетство не позорь. Я не посмотрю, что ты сын князя Соколецкого! — и шляхтич хватается за саблю.
— Ну, полно, не кипятись. Не беда, если и убежит. Ведь он не твой холоп, а моего отца, и тебе до него нет дела.
— Иезус-Мария! Да разве ты не знаешь, что все ваши хлопы и твой отец вместе с ними — слуги Чапель-Чернецкого?! Стал бы я разве гнаться за этим разбойником, если бы не считал его своим. И ты мне смеешь говорить такие слова!
— Смею, — твердо отвечает Вячеслав. — Князь Данила Соколецкий никогда не будет прислуживать твоему отцу.
— Не будет! Да он уже давно хлоп. Это у себя во дворе он пыжится, будто справжний пан, а посмотрел бы ты на него, когда он просит у моего отца сотню-другую злотых в долг.
— Мой отец?!
— Нищий твой отец, и если бы не шляхта, то давно маеток ваш татары разграбили б, а самих вас заарканили.
— Полно врать-то! Сами за крепостью нашей хоронитесь. Ежели бы не Соколец-крепость, татары, поди, каждый месяц наведывались бы в ваши земли. А теперь вот скоро год, как бусурманов не бывало. Боятся опосля того как мы им дали великое лупление.
— Чем он хвастается, матка-бозка! Да вашу крепость татарский конь хвостом заденет — она и развалится. Стены починить и то некому. Хлопы пана Данилы бегут в Дикое поле, скоро не будет ни одного. И тогда ты вместе с отцом твоим будешь отрабатывать на нашем дворе долги. А то в Дикое поле махнешь. Потому, видно, и развязал беглого. Повинись передо мной, иначе отцу все расскажу.
Вячеслав молча сплюнул на траву и отвернулся.
Прислушиваясь к ссоре, Василько думал невесело: отчего так жизнь устроена? Князь Данила давит на мужиков да на дворовых холопов, а все же шляхтич говорит, что он нищий. Куда идет все добро? Разве мало дает князю панщина? Пять дней в неделю работают крестьяне на полях Данилы Соколецкого, трижды в год привозят люди на двор князю зерно, живность, плоды — десятую часть доходов.
А подати, боже мой! За помол — сухомельщина, рогатое пан берет с каждого вола, очковое — с каждого улья. Хочешь ловить рыбу — плати ставщину, надо пасти скот — отдай опасное, женился холоп — отдает земщину, родился у него сын — плати дудок.
А коли на грех остался без зерна в амбаре и захочешь желудей набрать — и тут плата! Желудная пошлина! Не от добра ринулся Василько в Дикое поле, оставив дом и родную земельку.
Дикое поле, Дикое поле! Со страхом и надеждой смотрят простые люди в необозримую степную даль. Вольная это земля, но и страшная. Здесь скорее всего можно спознаться с кривой ногайской саблей или арканом.
Бродят тут татарские орды, и только отважному путь на юг не страшен. Умирая, мать сама посоветовала Васильку уйти в степь. «В степи есть злые кипчаки, сынку, но зато нет панов и старост», — шептала она.
А видишь, как обернулось дело. Шляхтич за добром князя будто за своим следит. Теперь биту быть, это наверное. Прощай, свобода! Снова подневольная работа на князя да на шляхтичей.
Оторвавшись от своих мыслей, Василько снова слушает, как переругиваются пан Август и княжич.
— Ты все-таки мне скажи, зачем развязал беглого хлопа? — настаивал шляхтич. — Кто он тебе? Кум, сват, брат?.. Ба, ба, ба! А ведь это вполне может быть. Я памятую, как мой отец смеялся над князем Данилой, говоря, что половина дворовых хлопов прижитые дети его. Может, и этот разбойник — сынок твоего отца, а? Я слыхал, что законного отца у него нет. И прозвище Сокол — половина княжеской фамилии в нем. Ну, что молчишь?
Вячеслав метнул на шляхтича презрительный взгляд и ничего не ответил.
Много раз Василько слышал подобные разговоры. Недаром, мол, до семнадцати лет держал его при дворе Данила Соколецкий, относился к нему ласково, грамоте и ратному делу учил наравне с княжичем Вячеславом.
Василько однажды осмелился спросить об этом мать. «Злым языкам, сынку, не верь, — ответила она. — Спроси стариков — они помнят Ивашку Сокола. Не турбуйся, сынку, твой отец был хороший человек. Он умер за князя, потому и заботится о тебе Соколецкий».
С тех пор на досужие разговоры Василько не обращал внимания. Но сейчас, когда княжич смолчал, что-то кольнуло в сердце.
Медленно движутся по степи всадники. Далеко отъехали они от родного дома. Кони заметно притомились, и обратная дорога кажется вдвое длиннее.
Ночевать остановились в степи, у невысокого кургана. Костров не разводили, шатров не раскидывали. Холопы наносили сухой травы, а лошадей стреножили и отпустили на приволье. Открыли переметные сумы, поужинали. Беглому еды не дали.
Перед отходом ко сну шляхтич сказал:
— Ты, пан Вячеслав, думай, что хочешь, а я на ночь разбойника приказал связать. Иначе убежит, пся крев. Спокойно буду спать.
Выставив дозор, всадники уснули.

Ночь степная, тихая. Кони разбрелись вокруг кургана и едят сочную траву. Конники спят, дозорные дремлют.
Только Соколу не до сна. Думы одолевают. Не передумать их, не перебрать.
Вдруг из тьмы бесшумно скользнул человеческий силуэт. Княжич подошел к связанному беглецу и присел рядом.
— Ты чего не спишь?
— Думаю, княжич, — ответил Василько. — А ты сам?
— И я думаю.
— У тебя что за думы. Не ты лежишь, веревками опутанный, не тебя ждет правеж на княжеском дворе. Неволя и гнет тебе неведомы. Иди, спи спокойно.
— Какой уж тут покой. Слышал, что говорил шляхтич? Есть над чем поразмыслить. Отец мой, видать, у Чапель-Чернецкого во власти денежной пребывает крепко. Сколь ни старается с людей своих собрать, все идет на долги. Мужикам терпежу не стало, и оттого текут людишки в Дикое поле. И ты вот тоже… Жадность шляхтичей велика, хапают, что попало, а доведись против татар биться, за нашу же спину спрячутся. Доколе так будет и к чему это приведет? Скоро мне самому княжить придется— отец стар. Неужели под пятой пана Августа жить? Выход ищу, а его, видно, нету.
— Ты у простого люда спроси.
— Ах, что они скажут…
— Скажут. Давно в народе дума одна зреет. Вынашивают ее простые люди много лет. Дума о Москве. Для украинских земель в союзе с Москвой спасенье. Шляхтичи верой нашей гнушаются, а с московитами по вере и крови мы братья. Москва сейчас под крепкою рукой, рать имеет отменную и против набегов разбойничьих стоит прочно. А наши земли лежат перед татарами беззащитные, шляхтичи, знаешь сам, более прячутся за крепостями вроде нашей.
— А народ знает, что князь московский Иван — данник Золотой Орды? Неужто и нам в данники татарские вставать? — недовольно произнес княжич.
— Ежели с московитами заодно встанем, так, может, не мы татар, а они нас боялись бы.
Помолчали.
— Так ты говоришь, к Москве люди клонятся? — задумчиво спросил княжич.
— Только о том и думают, да сказать вслух боятся. Паны за такие речи не помилуют.
— Не помилуют, — согласился княжич. — Будем на бога нашего надеяться.
Опять возникла пауза. Слышно было, как сонно вздыхают, переступая с ноги на ногу, лошади.
— С тех пор как спознались мы с Чапелем, отца словно подменили, — тихо заговорил княжич. — К людям своим стал жесток, а со шляхтичами мягче воску. О гордости вспоминает только перед слугами своими. Мыслимо ли дело — огнищанина своего, который дружину в бой водил, послать под батоги. Скажи, чем ты его прогневал?
— Правду в глаза сказал. От дружины отказался. Не по сердцу мне шляхетские маетки охранять. Вместо того чтобы рубежи своей земли крепить, мы с дружиной более всего в имении Чапель-Чернецких стены крепостные возводим. Князь, вестимо, рассвирепел. Знаешь сам — скор он на расправу.
— Куда бежать собрался?
— В Сурож, к морю Русскому.
— Да в уме ли ты?!! — встрепенулся княжич. — Сам в аркан татарский залезть захотел?
— Сурож не под татарами. Там и московские купцы живут.
— Уж коль тебе купцы русские по сердцу, так бежал бы лучше в Москву.
Василько подвинулся ближе к княжичу, зашептал почти в самое ухо:
— Помнишь, княжич, в прошлом году был у князя купец из Сурожа?
— Не так купца, как дочь его помню.
— Так вот, провожал я с дружиной того купца через Дикое поле. Тогда же на беду свою и дочь его увидел. И с тех пор из сердца выкинуть не могу. Верь не верь — к ней стремился.
— Что ты! Она, поди, и не заметила тебя?
— Знаю, что напрасны надежды мои, а нейдет девка из души.
Вячеслав, будто вспомнив о чем-то, встал, шагнул в темноту. Через минуту вернулся, осторожно положил рядом с Соколом седло, развязал ему руки.
— Я пойду к дозорному, заговорю его, а ты бери любого коня и скачи. Если бы знал я, что это ты утек, погони не было бы… Ну, с богом.
— Не поминай лихом, княжич, — прошептал Василько.
И снова тишина окутала степь. Только где-то далеко мягко процокали копыта — то скакал по Дикому полю второй раз вырвавшийся на волю всадник.

СОКОЛЕЦ-КРЕПОСТЬ УКРАИННАЯ

От Перекопа на север по обе стороны раскинулась огромная нежилая земля. Диким полем прозвал ее народ.
Влево по берегам Черного моря до Днестра, вправо по Азовскому морю до Дона лежала нетронутая, полная опасностей степь. На севере обходила ее граница Московского государства, на западе степь соприкасалась с землями Речи Посполитой.
Через Дикое поле проложили татары две дороги. Первая шла от Перекопа вправо по берегу Донца в русские земли вплоть до Москвы. Это Муравский шлях. Второй путь пробит через Казикермен к Чигирину. Зовут его Черный шлях. В ту пору вокруг Чигирина стоял густой лес. Черный шлях проходил через него и делился надвое: одна ветка уходила на Львов, другая, прозванная Кучманским шляхом, перерезала Южный Буг и устремлялась по берегу Днестра к Тарнополю.
Шляхи эти приносили русскому люду великие беды. Особенно страдали селения, расположенные на границах с Диким полем. Окраина Руси первая принимала на себя удары диких кипчакских полчищ. И хоть понастроены здесь были крепости да заставы — разве удержишь неисчислимую лавину разбойников?
Там, где Южный Буг пересекал границу Речи Посполитой и уходил через Дикое поле в море, над самой рекой стояла старая крепость Соколец. Построена она была в XII веке и за сто с лишним лет сильно обветшала. Покосились стены башен, каменные их пролеты во многих местах обвалились.
Соорудили крепость выходцы из княжества Киевского братья Глеб да Иван Соколецкие. Князь Данила, теперешний владетель крепости, память своих предков чтит свято. Две главные башни названы в честь первых князей: одна башня Глебова, другая Иванова.
Весной 1474 года князь позван был к соседу шляхтичу Чапель-Чернецкому и возвратился домой лишь спустя месяц. С князем, во главе отряда вооруженных конников, приехал старший сын шляхтича Август.
В начале лета, по слухам, ожидался набег татар, и потому лишняя сотня воинов была очень кстати.
В первый же день князю донесли, что, пока он ездил к пану, из деревни в степь убежало более трех десятков мужиков и что теперь в бегах числится около двухсот душ. Разгневанный князь приказал на всех дорогах выставить посты, а число дружинников в дозорных разъездах увеличить вдвое. Беглых мужиков имать, жестоко бить и бросать в подвал.
Прошла одна ночь, и снова недобрая весть — утек Василько Сокол. Весть эту принесли князю при Чапель-Чернецком. Пан Август вызвался догнать беглеца, и вскоре в степь была выслана погоня. Часом позднее вернулся с охоты Вячеслав. Князь накричал на сына и послал его вслед шляхтичу. Негоже княжичу отсиживаться дома, когда холопы бегут со двора каждую ночь.
Укутанный в просторную шубу, сидит князь с раннего утра около узкого окна в Глебовой башне. Прислонясь к косяку бойницы, неотрывно смотрит в степь.
Пошел четвертый день, пора бы вернуться погоне, а ее все нет и нет. Знает князь — нелегко словить в огромной степи беглеца однако четверо суток немалый срок.
В ожидании не раз приходили к князю мысли о Васильке. Люди думают, что он сын Данилы. Верно, было такое, засматривался молодой князь на красавицу жену дружинника, но до греха бог не допустил. Да и Ванька Сокол самый любимый был дружинник у Данилы. Не зря огнищанином поставил его князь. Великой отваги был человек, чистая душа. Сколько раз в делах ратных спасал князя от неминучей гибели, а поди ж ты, приключилася беда, Донес тиун княжеский, будто замыслил Ивашка убить князя из-за ревности к молодой жене. Озлобился тогда князь и повелел Ваньку пытать.
Вынес пытку молодой огнищанин, но после побоев стал хиреть, кашлять кровью. Одумался Данила, бросил в пытошную доносчика, а тот признался, что оболгал Сокола, сам к князю приблизиться хотел. Как сейчас помнит князь — пошел он к Ивашке прощения просить, да опоздал. Умер дружинник. И чтобы очистить совесть перед богом и людьми, взял Данила годовалого сынишку Сокола на княжий двор и берег его, ровно родного сына. До семнадцати лет держал около себя, учил грамоте и ратному делу.
Молодой Соколеныш вырос своенравным, неразговорчивым, диковатым. Однако служил князю дружинник честно, не по годам был мудр в делах ратных, и пришла пора — поставил Данила парня старшим дружинником.
Потом пошли слухи, будто осуждает он князя за дружбу с паном Чапель-Чернецким, чему трудно было поверить. Разве его, холопа, это дело? Но доносы оказались правдивыми, и Сокол сам говорил с князем дерзко и неуважительно. Данила решил проучить холопа, но не успел.
Ведь подумать только — честный парень, а коня выкрал и подался в Дикое поле к разбойникам. Так-то отплатил за княжескую науку и ласку! «Ну, погоди, — думал князь, — поймают, я ему покажу. В поруб бросать не буду, а шкуру, однако, спущу».
Не дождавшись княжича, Данила спустился вниз и пошел в кладовые. Из клетей утомленный вернулся в спаленку и только хотел соснуть часок-другой, в гриднице раздались громкие крики. Накинув шубицу, князь вышел на шум. В гриднице на широкой лавке сидел расстроенный пан Август.
— Мое седло! Он украл мое седло! — стонал шляхтич.
— Не поймали?
— Если бы не поймали! Словили вора, а он, скот, на обратном пути сызнова убег. Да еще мое кавказское седло украл. За него я десять хлопов не возьму, столь оно драгоценно. А кто во всем виноват? Пан Вячеслав.
— Врешь, пан Август, — слегка улыбнувшись, проговорил княжич. — Сам проспал, а меня винишь.
— Чапель-Чернецкие не врут! — гневно воскликнул шляхтич.
— Не ори. За дорогу крики твои надоели мне.
— Меня здесь оскорбляют! Моей ноги… — не договорив, Август выбежал за дверь.
— Что случилось, говори? — недовольно спросил князь.
Княжич начал:
— Настигли беглеца на второй день. Когда я увидел, что это Сокол, я велел его не связывать, доверяя ему. Ты знаешь его, отец, — получив доверие, он не нарушит его, и мы вернулись бы с ним. Но этот пустоголовый Август ночью связал его. Сокол порвал веревки и убежал вторично.
— Ты напрасно поверил холопу. Он вор. Он украл у меня лошадь.
— Это не совсем так, отец. В пути я узнал, что коня он купил у нашего конюшего. Тот сам привел лошадь Соколу.
— У-у, варнак! — сквозь зубы проговорил князь. — Я ему коней доверил, а он… А Сокол все равно вор. Он седло у пана Августа поворовал.
— И седло не его вина, — спокойно заметил княжич.
— Ты, может, скажешь, что и седло Август сам отдал ему.
— Нет, не Август.
— А кто же?
— Я.
— Ты!
— И веревки обрезал я, и коня любого взять позволил.
— Да как ты смел, молокосос! — прокричал взбешенный князь. — Почему ты это сделал?
Вячеслав отвернулся к окну и, не глядя на отца, резко ответил:
— Его родителя запороли на потеху облыжнику. Сына ты хотел погубить на радость этому спесивому шляхтичу. Доколе, врагов наших ради, хороших людей изводить будем? Василько товарищ мой, и я не хотел его смерти.
— Вот ты как заговорил. Меня попрекать вздумал. Отца учить. Я тебе оботру молоко на губах. Эй, люди!
Вбежали четверо слуг.
— Взять его! И в поруб. Ну, что зенки выпучили — берите!
Слуги с опаской подошли к Вячеславу и, взяв его под руки, повели.


Прошло пять дней. Данила мучится у себя в горнице. Гнев его остыл, однако выпустить сына не велит гордость княжеская. Была бы жена дома — дело проще. Пошла бы да волей княгини и выпустила. А она как назло уехала в Монастырь на моление.
Вот и ходит по горнице князь Данила, места себе не найдет.
Вдруг тишину дома нарушил топот ног. Распахнулась дверь, и князь увидел на пороге Василька. Спервоначалу струхнул князь, но за Соколом в горницу ворвались слуги и повисли на нем, словно псы. Увидев, что беглец не опасен, Данила, осмелев, спросил:
— Убить меня прибег, разбойник? Добро мое пограбить!?
— Не до того, князь, ныне. Землю и животы людей наших спасать надо. Орда на Соколец идет. Татары! Коня чуть не загнал — упредить хотел. Готовь, князь, оборону!
Данила встал, махнул слугам рукой, чтоб отпустили, и подошел к Соколу.
— Далеко ли татарву встретил, много ли их?
— Через сутки будут здесь. Много их. Тьма.
— Эй, холопы! Привести княжича. Дам ему под начало дружину. А тебе спасибо, что упредил. Садись на коня, беги по деревням, починкам да отрубам, сколачивай из мужиков рать, ополчение перед крепостью поставим. Вину твою тебе прощаю. Воеводой над мужиками ставлю. Будешь воевать за князя-батюшку?
— И тебе, князь, и нам — мужикам — за землю нашу драться придется, — твердо ответил Сокол.
------------------------------------
Категория: Книги
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 30
Гостей: 30
Пользователей: 0

 
Copyright Redrik © 2017