Пятница, 21.07.2017, 23:41
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Книги

Натан Рыбак / Переяславская рада. Том 1
13.03.2017, 19:23
Привстав на стременах, всадник оперся рукой о высокую луку седла.
Взору его, скользнувшему поверх сизой полосы леса, открылся Киев.
Торжественный перезвон колоколов Софии и Печерского монастыря плыл в морозном воздухе. Над башнями Золотых Ворот и на стенах крепости зоркий глаз всадника уловил чуть заметное колыхание знамен.
Конь заржал и ударил копытом скованную морозом землю. Всадник потрепал гриву коня, нагнулся и прошептал на ухо (словно это была тайна):
— Потерпи!
И тут же всадник почувствовал, что это слово «потерпи» относится к нему самому. И верно, может быть, впервые в этом году так сильно, замирая, билось его сердце. Он посмотрел вниз. В низине, под кручей, его ожидали.
По всему широкому шляху двигались казаки. Скрипел снег. Рассыпался кругом веселый звон тулумбасов. Плыли над головами бунчуки и тяжелые ало-бархатные стяги.
Увидев всадника на круче, казаки зашумели. Тысячеголосо взорвалось и покатилось:
— Слава-а-а!..
Всадник тронул шпорами коня и поехал вниз.
Был двадцать третий день месяца декабря 1648 года.
От Золотых Ворот добрые кони везли широкие сани, в них сидели иерусалимский патриарх Паисий и митрополит киевский Сильвестр Коссов.
Окруженные верховыми, сани скользили по накатанной дороге. Из-под кудлатых седых бровей строгие глаза патриарха внимательно вглядывались в даль.
Сильвестр Коссов, наклонившись, говорил:
— Неведомы его замыслы и поступки его неудержимы. Возомнил, будто бы, аки апостол, вправе судьбами людей вершить. Уповаю на вас и на ваше умение льва обратить в агнца, и желчь в сердце змия сменить елеем.
Патриарх не слушал Коссова. Тот поспешно продолжал:
— Чернь поднял против достойных и почтенных особ, не только против католиков, но и православных. В универсале своем писал: «Все равны будут…» Богохульник и сквернослов…
Коссов сплюнул на дорогу. Огляделся. Разноголосый гомон колыхался над толпой.
«Аки князя встречают», — подумал он и еще раз осудил поведение патриарха Паисия: несмотря на преклонный возраст свой и высокий сан, патриарх сам выехал встречать Богдана Хмельницкого, да еще и его, Коссова, впутал в эту опасную причуду.
Уже видны были ряды казаков. От них отделилось несколько всадников и поскакало навстречу саням.
Шагов за сто от саней Хмельницкий остановил коня и спешился. Джура подхватил повод. Сошли с коней Иван Выговский, Лаврин Капуста, Матвей Гладкий и Силуян Мужиловский. Гетман быстрыми шагами, упруго ступая по снегу и сняв шапку, приближался к саням. Еще с вечера Капуста сообщил ему, что патриарх Паисий в Киеве и высказал желание лично встретить гетмана.
И Хмельницкий сразу оценил, сколь значительно такое событие и как повлияет оно на отношение к нему народа и духовенства, Увидев рядом с седым старцем, в котором он безошибочно угадал патриарха, круглого, как церковный колокол, Сильвестра Коссова, гетман нахмурился. Силуян Мужиловский и Лаврин Капуста переглянулись. До саней оставалось несколько шагов.
Паисий, поддерживаемый под локоть митрополитом Коссовым и монахами, поднимался из саней навстречу гетману. Но Хмельницкий не дал ему выйти из саней, упал на колени и прижался губами к жилистой, маленькой, холодной руке. Коссову руку поцеловал не сразу; пытливо, как бы изучая, поглядел в глаза и еле коснулся усами руки. Митрополит подвинулся и дал ему место в санях, по правую руку от себя. Толпа восторженно кричала:
— Слава! Гетману Богдану слава!
А с разных сторон, покрывая эти голоса, звучало, как гром:
— Слава Хмелю!
Он усмехнулся. Так кричали ему под Желтыми Водами после победы; так кричали посполитые с косами и вилами в руках, готовые итти за ним в огонь и воду. Вот он и провел их от Днепра до Вислы, возвратил им Киев и добыл победу. Он не надевал шапки, и ветер шевелил волосы, освежая голову. А освежиться надо было. Вчера весь день в усадьбе Мужиловского пили за его здоровье старшина и казаки, пили за победу, за поражение короля и хана, за погибель султана турецкого.
Старенький патриарх что-то говорил ему слабым голосом, но он ничего не мог расслышать — все заглушал нескончаемый прибой возгласов, катившийся над толпой киевлян, над казацкими рядами.
У Золотых Ворот сани должны были остановиться. Войт, райцы и выборные киевских цехов встречали его хлебом и солью. Расталкивая их, к саням протиснулась старенькая, в убогой одежде женщина. Никто и не опомнился, как она сняла с себя медный крестик на сером шнурке и надела его на шею гетману. Он схватил обеими руками ее руки и поднес к губам.
Патриарх одобрительно кивал головой. Сильвестр Коссов отвернулся.
Снова кричали: «Слава!» Потом вышли вперед воспитанники Киевского коллегиума. Хмельницкий сразу узнал их по черным долгополым свиткам. Один из них, высокий, здоровенный парубок, с голосом, напоминавшим трубу, читал витиеватые латинские вирши, в которых сравнивал гетмана с Александром Македонским и называл его храбрейшим в мире рыцарем. Потом низенький, дородный мещанин взобрался на бочку и тонким голосом поздравил гетмана от магистрата Киева.
— Ждали мы тебя, великий гетман, яко Моисея, спасителя нашего и избавителя! — кричал он тонким голосом. — И денно и нощно молились за тебя.
Кто-то со смехом перебил оратора:
— А не надо было стараться так… Под Желтые Воды ехал бы!
Мещанин смутился. Сильвестр Коссов укоризненно проговорил:
— Бес, вселившийся в чернь, к своемыслию приводит злому…
— Эта чернь, митрополит, весь край с мечами в руках прошла, панов-ляхов за Вислу загнала и благословения твоего всячески достойна…
Не удержался. Сказал-таки надменному Коссову. И тотчас отвернулся от него. Боялся — прорвется что-нибудь покрепче. Из памяти не выходило поведение митрополита, едкие намеки его, заигрывание с Адамом Киселем.
Подумалось: «Погоди, придет и твой черед».
Ударили пушки в крепости. Стреляли из ружей, из пистолей. Уже давно проехали Золотые Ворота. Народ стоял вдоль улиц, на площадях, кричал:
«Слава!», показывал на гетмана пальцами. А он сидел между митрополитом и патриархом, казалось, исполненный благодушия, спокойствия и покорности.
Вечером архимандрит Киево-Печерского монастыря Иосиф Тризна устроил в честь гетмана пир. Хмельницкий вернулся уже заполночь. Покои ему отвели в митрополичьем дворце. Гетману не спалось. Есаул Демьян Лисовец и Лаврин Капуста были с ним. Вяло текла беседа. Наконец он отпустил их. Слышал, как за дверью Капуста приказывал есаулу:
— Под окнами в саду поставь часовых. Пойду погляжу, что у ворот.
Шаги затихли. Он остался один. Закрыл лицо руками. Боже мой! В сущности этот день был началом. Он понял это сразу, когда взъехал на кручу и увидел Киев. Да, это было начало! Еще в мае этого года, под Желтыми Водами, когда он впервые одержал победу над коронным войском, и даже после Корсунской битвы он еще не представлял себе всей широты начатого дела. Но после Замостья он понял и смело взял на свои плечи ношу, какой еще никто не брал в его краю.
Вспомнилось все: и обиды, и нищета, и страх смерти, и умело расставленные ловушки, рассчитанные на то, что он непременно попадет в них. Прошел через все это. Загнал врага под Замостье, продиктовал ему свои условия. И за ним пошла вся Украина — от Дикого Поля до Случа. Что же дальше? Спросил себя и не сразу решился ответить. Разум и сердце подсказывали ответ. Возврата не было. Путь лежал только вперед.
Народ был с ним. Народ ждал теперь от него исполнения обещаний. А ведь еще стояла перед ним первоклассная армия Яна-Казимира, разбитая, но не разгромленная; искал удобного случая вцепиться когтями в горло крымский хан Ислам-Гирей; точили зубы семиградский князь, мультянский и волошский господари; и за спиной казацкая старшина уже делила полки, маетности, грызлась за лучшие куски.
Сто тысяч посполитых ждали от него воли, хлеба, — в этот год не уродило. Нехватало соли, которую из-за войны не завезли… Города ждали от него подтверждения их былых привилегий, села — безопасности от татарских наездов… Боже мой! Он мог насчитать еще сотни просьб и желаний… И, поймав себя на каком-то подозрительном колебании, он вдруг, рассердившись, ударил крепким кулаком по колену и громко проговорил:
— Свершу, что замыслил.


Ровно горели свечи в высоких медных канделябрах. Надтреснутый голос патриарха, казалось, доносился издалека, хотя патриарх был рядом. Он сидел в кресле, цепко ухватившись за подлокотники, точно боялся, что кресло выскользнет из-под него.
— Старания твои, Богдан, зело похвальны. Мы в святой земле весьма обеспокоены злодеяниями католической церкви против веры нашей православной. Защитил ты от поругания храмы божии и простому люду обеспечил великую утеху в его страданиях на сем свете.
Они были вдвоем в большом покое.
Хмельницкий внимательно слушал. Когда Паисий сделал знак рукою, начал:
— Отец мой, — позволь так тебя величать, ибо ты для меня роднее отца, — замысел свой свершу во имя божье и тело свое бренное положу, а от своего не отступлюсь. Великая радость и поддержка для меня твои слова. Помысли!
Живем теперь как над бездной. И может статься, что весь наш край плодородный станет одною страшной руиной. Не устоять одним нам против врага, числом и оружием сильнейшего нас. На хана, с коим принужден был войти в союз, ибо иначе король употребил бы его против меня, надежд не возлагаю. Уповаю, святой отец, только на братьев наших, людей русских, на царя московского все надежды мои. Будем под его высокою рукою — и тогда нам жизнь навеки вольная… Знаю — держишь путь в Москву, покорно прошу — скажи царю русскому: пусть шлет в города наши ратных людей своих, пусть придет на помощь братьям своим, разорвет договор с королем Яном-Казимиром, и тогда ни хан, ни король, ни султан турецкий не будут нам страшны. Еще в июне этого года писал ему о том от имени всего народа…
Замолчал, перевел дыхание. Патриарх сидел, закрыв глаза. Уж не заснул ли?
— Говори дальше, — шевельнулись губы.
Хмельницкий приглушил свой зычный голос:
— Просьбу эту передай в великой тайне, ибо, узнавши о ней, король и хан заключат союз и на помощь им придут турки. Тогда мы не сможем устоять.
А мыслю я так: все это надо свершить в тайне и внезапно обрушиться на них, как гром.
— Скажу, сыне, — проговорил патриарх, — похвальна мысль твоя. Когда все люди православные будут в единой державе, зело крепка станет держава та и врагам недоступна.
И уже заговорил о другом.
— Сильвестр Коссов жалуется на атаманов и казаков твоих.
Хмельницкий насторожился.
— Земли монастырские посполитые забрали, в маетностях Коссова расселись, как на своих вотчинах. Церковные земли, сын мой, — святыня, руку на них поднимать грех.
Гетман хотел сказать: «Коссову папа римский милее, чем ты», — но решил: похоже будет на навет. Вместо того обещал:
— Возьму во внимание жалобы эти, обиды чинить им не будут.
— В Москве все скажу и царю, и патриарху. Утомился я, сын мой, а еще путь долгий и тяжкий.
Перекрестил Хмельницкого слабой рукой, ткнул к его усам руку. Гетман ушел. Уходя, проговорил:
— И еще буду просить вас, святой отец, Сильвестру Коссову о том, что…
— Это исповедь, сын мой, — властно, с недовольными нотками в голосе, ответил Паисий. И уже на пороге Богдан услышал:
— Суетность мирская.
Через два дня вместе с патриархом Паисием в Москву выехал посол гетмана, полковник Силуян Мужиловский.


…Выветрился праздничный хмель. Войт плакался у генерального писаря Выговского:
— К гетману добиться нет мочи. Казаки и атаманы поступают дурно. С каждого двора требуют по два хлеба в день и мерку соли. Кто не принесет, с того четыре хлеба и две мерки соли. У города нашего привилеи, пожалованные еще его милостью, покойным королем Владиславом IV.
Войта привели к гетману. Упал на колени. Повторил то же. Только про короля уже не вспоминал. Гетман рассердился.
— Поступают справедливо. Не будете подчиняться — велю все забрать и со двора сгоню.
Войт осмелился напомнить:
— Киев — город вольный, у нас свой магистрат, никто привилеев не отбирал.
— Воины мои жизни за волю и веру не щадили. Вот их привилеи. Что ж ты думаешь: им помирать, а тебе хлеб есть? Ступай прочь, пока за саблю не взялся.


…Киев жил, словно в ожидании чего-то неведомого. Гулял по площадям ветер из-за Днепра. На Магистратской площади, в больших, высоких домах с окнами на улицу, стояла на постое старшина. На Подоле, в мещанских хатах, жили казаки. С утра и до поздна толпились на базаре, возле рундуков. Денег хватало. Покупали соленую рыбу, мед, сало, жареную птицу. На длинных столах перед рундуками — бутыли горелки, искристого венгерского и молдаванского вина, мальвазия в венецианских штофах, горячие пирожки, шипят на жаровнях колбасы…
Мартын Терновый, казак полка Данилы Нечая, впервые попал в Киев.
Бродя по городу, повстречал казака Галайду. Пошли вместе. Разглядывали стены Софии. Удивлялись изображениям на стенах, выложенным из маленьких разноцветных камешков. Долго стояли на площади перед собором. Купол горел золотом, озаренный спокойным блеском зимнего солнца.
Галайда сказал:
— Гетман, видно, будет теперь сидеть в Киеве. Город хороший.
Вечером сидели в корчме. От горелки и веселого гомона вокруг в головах гудело. Галайда рассказывал:
— Село Белые Репки маленькое, а хорошее. Теперь войне конец. Ворочусь домой, не стану пять дней на пана работать. У самого хозяйство такое будет, что и за неделю дай бог управиться. Теперь паны не полезут.
Мартын Терновый согласился. Куда им лезть? Залили панам сала за шкуру. Рассказал про свой Байгород. И про невесту рассказал. Может быть, ждет его Катря, а может, и ждать перестала.
Потом стали гадать: как дальше будет? Мартын уверенно сказал:
— Каждому воля, чтобы жил в достатке и злыдней не знал.
Галайда кивнул утвердительно:
— Чистая правда.
Все же осторожно спросил:
— А татары?
Верно — о татарах забыли. Не дадут спокойно жить. Да и паны… разве дадут?
— Быть еще войне, — сумрачно сказал Мартын.
-----------------------------------------------------------
rtf   fb2   epub
Категория: Книги
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 18
Гостей: 17
Пользователей: 1
Redrik

 
Copyright Redrik © 2017