Пятница, 21.07.2017, 23:35
TERRA INCOGNITA

Сайт Рэдрика

Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная » Книги

Пантелеймон Кулиш / История воссоединения Руси. Том 1
03.03.2017, 18:56
Слово казак  значило сперва то же самое, что вольный добычник, пожалуй, даже — грабитель и разбойник, вообще же на севере и юге Московского царства, в Польше и Татарии, оно означало человека бездомного и безземельного.
Когда южные области варяжских князей, после татарского нашествия, залегли пустынями, в виду этих пустынь расположился кочевой монгольский мир. Степи, отделявшие поселения славянские от поселений монгольских, сперва не принадлежали никому. Татары смотрели на них, как на естественную охрану своих кочевьев от покушений со стороны данников. Для русского мира они долго были как-бы морем, в которое выходить никто не отваживался. Но, когда с одной и с другой стороны явилась потребность выдвинуться за пределы постоянных займищ, у татар и у русских образовались товарищества предприимчивых людей, которые находили возможность держаться в безлюдной степи, вдали от отеческих куреней своих. Такие товарищества имели вид отдельной орды, которая в спокойное время терялась между населением, послушным общему управлению края, а во время войны или вольного похода на рыбные и звериные промыслы, устраивала избирательное начальство и действовала так или иначе в интересах своей корпорации. Эти полувоенные, полупромышленные сборища известны издавна у татар под именем казаков; у русских же и поляков казачество, по письменным известиям, появилось одновременно, в разных отдаленных одна от другой местностях не раньше конца XV-го века.
Польские летописцы знали четыре татарские орды, из которых у каждой был свой хан, именно: заволжскую, астраханскую, казанскую и перекопскую. К этим четырем ордам иногда причисляют они и пятую — казацкую. Орда казацкая не признавала над собой власти никакого хана и, кочуя в разных местах, считалась во всей Татарщине самым отважным народом. Со времен московского великого князя Иоанна III-го, в русских летописях упоминаются азовские татарские казаки, как злые разбойники. Они выделялись из ослабевшей в это время Золотой Орды, как самостоятельный народец, самый подвижный и самый смелый между татарами. Раскинувшись по степи между Крымом и московской Украиной, азовские казаки жили разбоем, иногда нападали небольшими купами на пограничные города, но в особенности были вредны для сношений между Крымом и Московским государством. "Поле не чисто от азовских казаков", доносили послы князю московскому, поджидая в Украине безопасного проезда в Крым, как у моря погоды. Василий Иоаннович домогался от султана, чтоб он запретил азовским и белогородским казакам помогать Литве против русских; но подобные домогательства были напрасны уже по одному тому, что эти казаки никогда не жили на одном и том же месте. Когда русский посол Коробов требовал, чтобы ему дали провожатых из Азова, ему отвечали, что в Азове нет азовских казаков.
До последнего времени существования Крымского Ханства, казаками у татар назывался особый отдел войска, состоявший из уланов, князей и казаков. У московских великих и удельных князей также были служивые татары-казаки, которых они употребляли для степных дел, то как провожатых, то как наездников. В Перекопе, Белгороде на Днестре и вообще в тамошнем Черноморье издавна были известны воины, называвшиеся казаками. В 1492 году Менгли-Гирей писал к великому князю московскому Иоанну III-му, что войско его, возвращаясь из-под Киева с добычею, встретилось на степи с "ордынскими казаками" и было ими ограблено. Король Сигизмунд I, в 1510 году, предостерегал пограничных своих панов окружным листом о татарском набеге, прибавляя, что опасность ещё не велика, потому что идут одни перекопские казаки да немного белгородцев. В 1516 году крымский хан Магомет-Гирей оправдывался перед Сигизмундом в набеге белогородских казаков тем, что они не слушаются его приказаний, и выбрали себе предводителем враждебного ему царевича Алыка. По документу 1560 года, белгородские казаки, без ведома местного санджака, нападали на украинские земли тем же обычаем, каким украинские казаки хаживали на пограничные замки турецко-татарские. По соглашению с крымским ханом, король Сигизмунд-Август зазывал этих казаков к себе на службу одновременно с казаками русскими, проживавшими в низовьях Днепра, и посылал им сукно, что делалось и для казаков днепровских; а в 1561 году, уведомляя черкасского старосту, что 24 белгородские казака желают поступить к нему в службу, он приложил при своей грамоте их имена. Эти имена все до одного — татарские.
В русских летописях прежде всего являются известия о казаках рязанских, так как юго-восточная рязанская Украина более других стран подвергалась нападениям степных орд. На границах литовских, в княжение Василия, упоминаются казаки смоленские. Король Сигизмунд не раз жаловался великому князю, что они нападали на литовские владения. Потом появились казаки путивльские и наконец — донские. Последние, в Северной Руси, соответствовали, по своему удалению от населенных мест, южно-русским казакам, низовым или запорожским.
В первые, доисторические времена южно-русского казачества, пастушеская жизнь в "диких полях" была, как видно, развита у татар сильнее, нежели у русских. Днепровские казаки позаимствовались от своих соседей несколькими терминами и навсегда усвоили их своему быту. У татар, также как и у днепровских казаков, чабан  значило пастух овец. Расторопнейший из пастухов делался у татар начальником чабанов сводного стада и назывался одаман.  Это — казацкое атаман.  Сводное же стадо составляли десять соединенных стад, в каждом по тысяче овец, и называдось такое стадо кхош. Отсюда, очевидно, произошло казацкое слово кош,  означавшее становище, сборное место, лагерь . Наконец, самая манера носить чубы, прозванные "оселедцями", позаимствована казаками от татар (если не вспоминать о чубе Святославовом), у которых воинственная молодежь, царьки и мурзы, не брили головы, как прочие, а оставляли на макушке чубы и закручивали их вокруг уха.
В политической жизни крымских татар был период мирных промыслов, способствовавший сближению их с соседями. Период этот, предшествовал падению Цареграда и распространению турецкого владычества вокруг Чорного моря. Истощив свои силы во внутренних раздорах, татары обратились в то состояние, из которого вывели их предводители, вдохновленные мыслью об опустошении всего не-монгольского. Пастушество сделалось для татар идеалом счастливой жизни. В гонимом бурями усобиц населении татарском явилась потребность отдыха, который оно и нашло в богатых растительностью степных местностях по-над Азовским и Черным морями и по берегам нижнего Днепра, Буга, Днестра. Если когда-либо, то преимущественно в этот период времени могло произойти сближение славянских кочевников с монгольскими, когда и со стороны крымского хана, и со стороны молдавского господаря дела с Литовско-Русским княжеством и Польским королевством были приведены в спокойное состояние.
У крымских татар сохранилось предание, что литовский выходец, по имени Гирей, воспитал одного из потомков Чингиза тайно от враждовавших между собою царьков, и что, когда этот питомец литвина Гирея (может быть, литовского русина ) был избран татарами на ханство, — он, в благодарность к Гирею, соединил своё имя с его именем и завещал своим потомкам делать то же самое. Этим способом началась династия ханов Гиреев. Первый из них, Девлет-Гирей, названный впоследствии, за путешествие в Мекку, Хаджи Девлет-Гиреем , старался приучить татар к оседлой жизни, к мирным занятиям, ремеслам и торговле. Его царствование, продолжавшееся 29 лет, было временем дружеских отношений к России и мирного союза с Польшею. Действуя на смягчение татарских нравов посредством распространения в Крыму магометанства на место язычества, он в то же время отличался веротерпимостью ко всем исповеданиям, доходившей до величйшей кротости, и делал вспомоществования даже христианским монастырям. При таком настроении хана, отношения между ордой монгольской с одной — и ордой славянской с другой стороны ограничивались торговыми сделками: злопамятство русских к татарам было усыплено; они, может быть и дрались по-немногу, но не воевали.
Со вступлением на ханство Менгли-Гирея, одного из восьми его сыновей, дела в Крыму приняли противоположный ход. Этот хан возбуждал в татарах дикий, воинственный дух и беспрестанно водил их в русские области за добычей. Поэтому завзятые ссоры между татарами и русскими казаками могли начаться только в конце XI века.
В 1453 году турки завоевали Цареград. Через 22 года Менгли-Гирей помог им овладеть генуэзским городом Кафою и уничтожить в Крыму генуэзскую колонию. Резня, произведённая татарами в Кафе, и мусульманский фанатизм, привитый турками татарам, вместе с повсеместными слухами о страданиях христиан под игом неверных, наступавших на Европу с востока, должны были поселить в южно-русских казаках враждебное чувство к соседям, а набеги татар на киевскую, брацлавскую и подольскую Украину, начавшиеся с воцарением Менгли-Гирея, возбудили в них жажду мести к неверным. Если к этому примешались ещё соседские ссоры за пастбища, за стада, за звериные гоны и рыбные уходы, то в днепровских и днестровских пустынях должна была начаться постоянная борьба между выходцами из европейских и выходцами из азиатских поселений.
С водворением турок в Греческой империи, понадобились им толпы невольников и невольниц для служения их азиатской роскоши и неге. Убогие татары, находя поставку пленников богатым туркам весьма выгодной, обратили набеги в постоянный промысел, и вывозили в Крым из Червонной Руси, Польши и литовской Украины сотни и тысячи захваченных врасплох людей. С каждым годом этот промысел принимал более широкие размеры, так что, по сказанию Михалона Литвина, относящемуся к половине XVI века, корабли, приходившие в Крым из-за моря с оружием, одеждами и лошадьми, отплывали обратно, нагруженные невольниками. Это обстоятельство изменило, не только отношения между монгольским и славянским миром, но и сами границы между ними.
До подчинения султану Крымского Юрта, граница между владениями литовскими и землями, принадлежавшими перекопским, очаковским и белгородским татарам, а далее — молдавскому господарю, шла таким образом. Начиналась Литва от речки Морахвы, впадающей в Днестр. Отсюда шла граница срединою Днестра мимо Тягини (Бендер) к устью Днестра и к морю. Далее шла она Днепровским Лиманом мимо Очакова, который стоял на литовской земле, и только в 1492 году был отстроен крымцами на старом городище ; потом входила в устье Днестра и шла ложем реки до острова Тавани. У Тавани были перевозы, с которых половина дохода принадлежала литовскому великому князю, а другая — крымскому хану. Начиная от Тавани, Днепр принадлежал уже весь Литве; граница поворачивала к юго-востоку до Овечей-Воды, потом шла вверх по течению этой речки и по верховьям рек Самары и Оргея до Донца, а от Донца по Тихую-Сосну, где литовские владения прикасались к московским. На эти границы последний киевский князь Симеон Олелькович посылал своего черкасского наместника Свиридова, и тот, разъезжая по всему рубежу, обозначал пределы земли литовской от земли татарской, Белгородчины и владений волошских.
В устье Днестра, повыше моря, по направлению к городу Тягин, на левом берегу, находился встарину литовско-русский порт Кочубей (ныне Одесса), откуда доставлялся хлеб в незавоеванную ещё турками Грецию. Длугош, современник Владислава Ягайла, под 1415 годом, говорит, что в этом году прибыли цареградские послы к Ягайлу с просьбою о вспоможении хлебом их столице, теснимой турками, и что Ягайло назначил им в Кочубее место, куда для них будет сплавлен хлеб. Невдалеке от Белгорода и Очакова лежали займища русских панов: Бучацких, Язловецких и Синявских. Сохранились акты граничных споров между панами Язловецкими и королем Владиславом III о праве собственности на какие-то морские насыпи. Еще король Сигизмунд I договаривался с султаном Солиманом, чтобы жители Белгорода, лежавшего на противоположном берегу Днестра, платили в его казну ежегодную дань за пользование пастбищами восточного берега. Но уже и в то время обладание черноморским берегом сделалось для литовско-польского правительства темным преданием, так что оно за справкою о бывших границах со стороны татар обратилось к киевским, каневским и черкасским старожилам; а спустя немного времени, королевский ревизор пограничных замков, Михалон Литвин, в своем докладе королю Сигизмунду-Августу, смешал таванские перевозы на Днепре с древними развалинами на реке Буг, которые были прозваны Витовтовою Банею, и в которых будто бы жили откупщики великого княжества Литовского, взимавшие с купцов пошлину. Но после падения Цареграда быстро отхлынуло промышленное население русское к северо-западу. Торговля русским хлебом уступила место торговле русскими пленниками. Плодоносное междуречье нижнего Днепра, Буга, Днестра превратилось в такую дикую пустыню, что во времена Стефана Батория войско Самуила Зборовского, скитаясь вдоль Буга и Ингула, умирало с голоду, а в конце XVI века казацкий гетман Наливайко писал кСигизмунду III, будто бы в этой пустыне от сотворения мира никто никогда не жил.
Утвердясь в Царьграде, турки подчинили Крымское Ханство верховной власти своего султана, который владел Кафою, главным рынком тогдашнего Крыма, и содержал в Козлове (Евпатории) гарнизон турецкий. По договору 1478 года, заключенному между султаном и ханом Менгли-Гиреем, султан, как верховный государь Крымского Юрта, мог вести хана с его народом на войну, давая ему содержание; сам же хан не имел права начинать войну и заключать мир. Направляя орду то в одну, то в другую сторону, султаны скоро оттеснили от Черного моря прежних поселенцев и сделали белгородские и очаковские побережья путем сообщения между Крымом и задунайской Турцией. Вслед затем, подчинив своему господству Молдавию и Валахию, они распространили свои владения до Днестра. Сын Казимира Ягеллона, Альбрехт, сражался с ними уже в собственных пределах; внук Казимира, Людовик Венгерский, пал в битве с турками под Могачем; а внучка Казимира, Изабелла Запольская, венгерская королева, в 1541 году, отдала султану Солиману своего малолетнего сына в опеку с половиною Венгрии . Вслед за осадою Вены, войска Солимана готовы были проложить себе путь к завоеванию остальной Европы. Ужаснувшись турецкого могущества, польское правительство согласилось на все статьи мирного договора с Турцией и, обещав платить ежегодную дань татарам, отказалось от устьев Днестра и Днепра.
Татарские набеги во времена Менгли-Гирея были так опустошительны, что в начале XVI века Украина Польского государства обозначалась пограничными крепостями Буском и Галичем, а Бар, Хмельник и Винница считались опасными форпостами, в которых могли держаться только отважнейшие воины. Даже в конце XVI века, польский географ Сарницкий писал, что замок Бар построен при самом входе в Татарию ; а турки и в 1617 году не переставали утверждать, будто бы замки: Бершад, Корсунь, Белая-Церковь, Канев, Черкасы и Чигирин, стоят на земле, принадлежащей султану. Впоследствии сторожевая линия выдвинулась в степи до Брацлава, который, с одной стороны, посылал свои разъезды к Подольскому Каменцу, а с другой — к Белой-Церкви. Белоцерковские разъезды встречались к западу с брацлавскими, а к востоку с киевскими . По эту черту, до конца XVI века, простиралась Украина, то есть, пограничная область Польско-Литовского государства; по эту черту обрабатывались тогда поля и виднелись между них сёла и хутора, с пасеками, охраняемые сторожевыми могилами. На могилах стояли замковые команды, готовые подать условный знак, что татарские загоны близко. Местами, на них висели так-называемые королевские дзвоны;  местами зажигались бочки, облитые смолою. Далее, тянулись к Перекопу, на несколько дней пути, необозримые степи, или так называемые дикие поля, по которым бродили никем нетревожимые стада серн, оленей, сугаков, диких лошадей, буйволов. Словом — к востоку от русских подвижных поселений лежало тогда море степей, на котором лишь изредка можно было встретить следы былой человеческой жизни.
Через это степное море переправлялись татары в Украину, которая не всегда могла защищаться от них своими укреплёнными местами. В 1482 году хан Менгли-Гирей сжег и заполонил весь Киев, разграбил и Печерский монастырь. Той же участи должны были ожидать и последние замки на Днепре, Канев и Черкасы. Только неусыпная бдительность сторожевых постов спасала их от внезапного набега, а мужество русских пограничных дружин заставляло татар пробираться на добычу украдкою.
При таком положении края, днепровский Низ, богатый рыбами и зверями был доступен одним промышленникам-воинам, которых мы и встречаем в современных актах под именем казаков. Предприимчивые люди с верхнего Днепра и "с других сторон" хаживали в те времена водою на Низ к Черкасам и далее. Со всего, что там добывали, они были обязаны давать киевскому воеводе десятую часть; а когда сверху или снизу привозили в Киев просольную вялую или свежую рыбу, то от бочки соленой рыбы воеводский урядник, называвшийся осмником, брал на город (то есть на воеводский замок) по шести грошей, а со свежей — десятую часть. Эти промышленники, называются в акте 1499 года казаками и различаются от купцов, которые, приезжая в Киев, становились, так же как и казаки, на подворьях у мещан. Приезжий в Киев народ предавался, вместе с мещанами, буйному разврату. Привычка "делать непочестные речи с белыми головами" (женщинами) вкоренилась тогда в Киеве до такой степени, что пеня за это составляла одну из главных статей дохода митрополита и воеводы. Но пеня за непочестные речи с так-называемых гостей, которыми в те времена были турки, татары и армяне, превышала взыскание с христиан в 12 раз.
Что казак был прежде всего отважный воин-добычник, это видно из появления казаков славянских в противодействие разбоям казаков монгольских. Что он был, при известных обстоятельствах, таким же степным чабаном, как и татарин, об этом можно заключить из приведенных выше кочевых терминов, усвоенных в казацком быту. Что, наконец, казаки, подобно древним варяго-руссам, занимались торговлей в перемежку с войной, доказывают их промышленные походы на Низ, недоступные во времена Менгли-Гирея ни для кого, кроме людей военных.
В польских летописях известие о казаках-воинах встречается впервые под 1508 годом. Деций, оканчивающий свои сказания 1516 годом, упоминает о "славном русском воине Полюсе", который, в одно время с князем Острожским, побил татарские загоны, опустошавшие литовскую Русь. Бильский называет этого Полюса "русаком, славным казаком", а Стрыйковский — "русским славным казаком и рыцарем". В позднейших польских летописях сохранилось предание, которое показывает, что старосты сторожевых королевских замков делали набеги в татарские улусы так точно, как татары — на украинские города и села. У тогдашних пограничников это называлось ходить в казаки.
"В 1516 году", рассказывает Гваньин, "Менгли-Гирей, воспользовавшись войною короля Сигизмунда с московским царем, сделал набег на украинские земли, хотя получал подарки от обоих государей. Видя тогда, что татары ругаются над ними, наши не хотели больше верить их клятве и начали содержать больше служилых людей на пограничье. Несколько сот воинов, под предводительством хмельницкого старосты, Предислава Лянцкоронского, пошли в казаки под Белгород, заняли турецкие и татарские стада и погнали домой; а когда татары и турки, догнавшие их у Овидиева озера, дали им битву, наши их победили и с добычей возвратились к своим. "С того-то времени", продолжает летописец, "начались у нас казаки, которые потом, что далее, то всё больше успевая в военном ремесле, отплачивали татарам тем самым, что наши терпели от татар".
Выражение ходить в казаки  показывает, что казачество существовало сперва независимо от пограничной стражи, которою предводительствовали старосты. Они только приспособили свои средства к обычаям казацким, усвоили эти обычаи своей дружине. Тем не менее походы их на татар споспешествовали развитию казачества, как силы, противодействовавшей азиатскому хищничеству. Упомянутый Гваньином Предислав Лянцкоронский происходил от древнего литовского рода Збигнивов. Несколько братьев его занимали важные должности в государстве. Он много путешествовал по Европе, изучая военное искусство, к которому было направлено все тогдашнее образование; был в Палестине и, в заключение пройденной им школы, приобрел опытность в отражении татарских набегов под руководством знаменитого коронного гетмана Константина Ивановича Острожского. Такова была личность, вокруг которой собирались казаки и пограничные старосты для совместного отражения азиатских наездников.
Польские летописцы вспоминают о нескольких удачных походах Лянцкоронского на казацкий манер, и с его именем постоянно соединяют другое громкое в то время имя Остапа Дашковича, старосты чёркасского и каневского. Дашкович у летописцев прослыл простолюдином, возвышенным за воинские способности, до звания королевского старосты, но это опровергается родственными его связями с панскими домами. Сестра Дашковича, Милохна, была замужем сперва за Борисом Тишкевичем, а потом за киевским воеводой Немиричем. Сверх того, известно, что у него были наследственные по отцу и матери сёла на речке Раставице, под киевским замком и возле Путивля. В 1503 году Дашкович вступил в службу к московскому царю, и, когда польский король требовал его выдачи, царь отвечал, что Дашкович у короля был "метной" (знатный) человек, что он бывал от короля во многих местах на Украине воеводою и, по старому обычаю, перешел на службу от одного государя к другому. Служба Дашковича у московского царя продолжалась лет пять, но в чем именно она состояла, не известно. По ходатайству князя Острожского, король опять принял его к себе и вверил ему два украинские замка, Канев и Черкасы. Впоследствии он получил в пожизненное владение еще три замка внутри литовской Украины, именно: Кричев, Чечерск и Пропойск.
Канев и Черкасы были тогда крайними сборными пунктами для днепровских казаков. Татары, идучи на добычу, держались от них как можно подальше. Когда хан шел на Москву в помощь польскому королю, он просил короля удержать черкасских и каневских казаков от нападения на его войско. Иногда он жаловался королю, что черкасские и каневские казаки ходят под его улусы вместе с казаками путивльскими, что они становятся под татарскими улусами на Днепре, (1527 год), нападают на татар, а кроме того, обо всём, что здесь узнают, сообщают в Москву; что в Черкасах королевский староста держит на вестях путивльских казаков, и что, лишь только татары двинутся в поход, в Москве уж об этом знают. Очевидно, что такой пограничный староста, как Дашкович, мог действовать почти так же самостоятельно, как удельный князь. Каждый из троих соседних государей одинаково нуждался в его усердии; для каждого он мог быть одинаково опасен. В разгаре войн с московским царем, Дашкович оставляет короля и служит его неприятелю; но лишь только вздумал вернуться в родной край, король вверяет ему два важные пограничные замка. Однажды, сражаясь на Днепре с татарами, Дашкович был захвачен ими в плен, но и тут его щадили, как знаменитого воина. Воспользовавшись междоусобною войной в Орде, он ускользнул из плена и возвратился в Черкасы невредим. Дружеские связи его с Лянцкоронским, а также с винницким и брацлавским старостами, давали ему возможность предпринимать удачные походы в самую глубь татарщины. В 1531 году Лянцкоронский умер. Дашкович один выдерживал напор татарской силы на пограничья. У короля между тем шли переговоры с ханом о вечном мире. Король, через своего посла Оникия Горностая, предлагал платить хану 7.500 червонцев и на столько же присылать сукна за всякий год, в который татары оставят его владения в покое. Хан постоянно уверял короля в своей дружбе, а татары между тем вторгались в польские владения. Видя все это, Дашкович продолжал свое дело постарому. Казаки его промышляли рыбою и звериною ловлею по Днепру до самих Порогов, или — что все равно — воевали с татарами в их займищах. Когда татары шли на Московское царство, казаки отрезывали у них от главного войска слабые отряды; когда татары возвращались в свои улусы, добыча попадала в казацкие руки. Жалобы хана не имели никаких последствий. Наконец хан объявил королю, что, не смотря на их дружеские отношения, пойдет на Черкасы и Канев войною. Действительно, в 1532 году, Саиб-Гирей осадил Черкасы. По сказанию Бильского, в татарском войске было 1.500 янычар и 50 пушек. Но Дашкович тринадцать дней отражал приступы с таким успехом, что наконец хан был вынужден примириться. Подружась за трапезою с Дашковичем, Саиб-Гирей отправил к королю на Пётрковский сейм посольство. Вместе с ханскими послами отправился и Дашкович в Пётрков. У него созрел план защиты Украины посредством устройства на Днепре постоянной сотражи в 2.000 человек, которая бы, разъезжая на човнах-чайках, не давала татарам переправляться на правую сторону. Сверх того, по его проекту, надобно было содержать конный отряд в несколько сотень, для снабжения защитников Днепра пищею.
На сейме приняли Дашковича с большими похвалами и осыпали подарками. План его всем понравился. Были предположения о постройке на днепровских островах крепостей и об основании за Порогами рыцарской школы; но тем дело и кончилось. Дашкович после того еще воевал против татар, потом вместе с татарами опустошал Московскую землю в отмщение за Литву; в 1535 году он умер, бездетным, как и Лянцкоронский, — может быть, даже и неженатым. Его родовые села, и движимое имущество, характеризующее казацкий быт: деньги, золото, серебро, драгоценные вещи, одежды, лошади со сбруей и оружием, рогатый скот, овцы, свиньи и пасеки в Черкасах и Каневе, достались в наследство его сестре и племяннице.
Проект Остапа Дашковича об устройстве на Днепре постоянной стражи показывает, что опыты в этом роде были уже делаемы. Не доставало только помощи со стороны правительства, без которой непрочны были за Порогами займища черкасских и каневских казаков. Из актов того времени мы знаем, что ближайшие к Черкасам бобровые гоны, рыболовные озёра и другие "входы" принадлежали искони киевскому Пустынскому монастырю Св. Николы. Остап Дашкович, по вступлении на староство, спрашивал черкасских старожилов, бояр, мещан и казаков, по какие именно урочища предоставлено Никольскому монастырю исключительно пользоваться правом звериной и рыбной ловли, и, по своей обязанности, утвердил за никольскими старцами это право, отстраняя от него казаков. Хотя казаки, по своему обычаю, вступались в монастырские входы и живились добычею насчёт никольских старцев, но далеко не удовлетворяли своим нуждам, — тем более, что старцы выпросили у короля подтвердительную грамоту. Казаки, вместе с мещанами, искали себе независимых угодий в низовьях Днепра и, по праву первого займа, владели сообща Звонецким порогом, то есть всем прилегающим к нему урочищем. Ссоры мещан и казаков с воеводами и старостами, оставившие след свой в современных актах, дают понять, что одна и та же нужда в средствах к существованию делала из казаков мещан и из мещан казаков, то есть — или собирала их в город под замковый присуд, или гнала в днепровские пустыни для вольной добычи. Так, в 1523 году, киевские мещане жаловались королю на своего воеводу Андрея Немировича, что он принуждает их ходить в поход пешком, а их лошадей и оружие раздаёт своим служебникам, заставляет мещан стеречь пленных татар и карает их за бегство, а по закону этого делать не следует, сверх того, воевода присваивает себе мещанские дворища и угодья, и приневоливает мещан к черной работе, которой они не обязаны исполнять. Жалобой ничего не добились мещане, надобно было или кориться воеводе, или бежать из Киева. В 1537 году, вскоре по смерти Дашковича, черкасцы и каневцы взбунтовались против своего старосты Василия Тишкевича. Причина бунта осталась невыясненной, но можно догадываться из позднейшей жалобы черкасцев на другого старосту, Яна Пенька, что дело шло здесь о спорных доходах и о пределах старостинской власти. Ян Пенько хотел заставить мещан и поспольство стеречь замок, который до тех пор охраняли особые "башники", принуждал их на себя работать, возить дрова и сено, не позволял возить в Киев на продажу мед, не давал ловить рыбу и бобров, отнимал издавна принадлежавший мещанам порог Звонец, собирал с них двойные коляды на праздник Рождества Христова и отягощал поставкою подвод. По королевскому повелению, оный же воевода Андрей Немирович, королевский "дворный гетман", вникнувши в дело на месте, при содействии двух королевских дворян, признал Пенька невиновным. Волей-неволей надобно было мириться с притеснителем. Всего тягостнее была для мещан сторожевая служба. При посредстве воеводы Немировича, мещане и все поспольство, а также черкасские вдовы, княжеские и панские люди и духовенство, обязались давать старосте по два гроша с каждого человека, который кормится собственным хлебом, а староста должен на эти деньги нанимать замковую сторожу. На мещанах лежала обязанность отбывать сторожу только на урочище Свирне, да у Остроговых ворот, но и то только летом. Сверх того, по старому обычаю, мещане обязаны были содержать полевую и водяную сторожу, а также переезжать татарские шляхи вместе с старостинскими "служебниками".
Из этого видно, что на Украине, не только замковой гарнизон, но и все жившие возле замка участвовали в его защите. Мещане городов, лежавших внутри края, были жители мирные; мещане "замкового присуду", на пограничье, были воины. Прежний, до-татарский порядок вещей в юго-восточной Руси изменился мало, на старых обычаях строилось новое казачество. В то же самое время вокруг старосты формировался здесь привилегированный класс, род пограничной шляхты. Одни из мещан выпрашивали, то есть покупали, у самого короля, другие у его дворного гетмана, киевского воеводы, так называемые вызволенные листы, которые освобождали их от общих с мещанами повинностей и обязывали только нести конную службу при старосте, да, по старинному обычаю, поддерживать в порядке замковые укрепления и давать на замковую сторожу каждый год по грошу и по четверти жита. Выходит, что эти зажиточные люди имели земледельческое хозяйство (роскошь на татарском пограничье), и потому из мещанских "потужников" они делались служебниками старостинскими, наравне с приезжими слугами, которых старосты привлекали на пограничье, предоставляя им разные льготы. За исключением этих избранных, все прочие мещане относились к старосте, как подданные к пану. Староста, как мы видели, заставлял их косить сено и доставлять в замок дрова; не дозволял им возить мёд в Киев, а скупал сам по установленной однажды навсегда цене; с бобровых гонов на Днепре брал целую половину; без дозволения старосты, не могли они ездить и ходить в рыбные и бобровые входы, не имели права продавать рыбу и промышлять какими бы то ни было "добычами"; половину, а иногда всё имущество бессемейного казака после его смерти, или — что было всё равно — когда его возьмут татары, брал на себя староста, с тем чтобы ценные вещи передать королю; наконец, увеличивал обычную с мещан и казаков подать, коляду на рождественских святках, до произвольной цифры. Все вместе обнаруживает, что казацкую службу отбывали на пограничье сперва все вообще замковые мещане; но старосты нашли необходимым окружать себя приезжими людьми и богатейшими из мещан, чтобы держать остальных в руках. По смыслу разбирательства, сделанного киевским воеводою в Черкасах, высший класс населения этой столицы днепровского казачества составляли старостинские слуги, под руководством которых мещане переезжали татарские шляхи, и в состав которых входили бывшие мещанские "потужники", выпросившие себе у короля вызволенные листы; второй класс составляли собственно мещане, а третий — так называемое поспольство, в том числе и казаки, то есть люди, жившие исключительно добычей и заработком, люди большей частью бессемейные и неоседлые. Прочие мещане только ходили в казаки, то есть бывали иногда казаками по роду занятий. Гонимые нуждою и увлекаемые жаждой вольности, казаки, наперекор рассчётам старосты, уходили в днепровские низовья, а оттуда иногда переходили в "Московскую Землю" на службу царю, с которым воевал польский король. Когда наступала зима, низовые добычники не смели показаться в Черкасы, боясь королевского старосты; а старосте между тем был нужен боевой народ. Чтобы привлечь своевольных добычников на зимовлю, он обещал бывало не смешивать их с теми, которые ушли в Московщину, и в доказательство посылал за Пороги охранную королевскую грамоту, или так называемый глейтовый лист, как это случилось в 1540 году.
Таково было положение Черкас во времена первых известных нам казацких походов, после которых для высших классов украинского населения ходить в казаки и даже называться казаками сделалось делом почетным. Надобно думать, что промышленное казачество, привлекаемое торговыми интересами в Киев, усвоивало себе военные обычаи в Черкасах. Этот город отличался боевьм характером издавна. Когда Менгли-Гирей на приморском городище, принадлежавшем Литве, основал, в 1492 году, замок Очаков, из Черкас предпринят был против этого замка поход. Черкасцы, с помощью Менгли-Гиреева брата, взяли очаков приступом и разрушили до основания. Прежде нежели запорожский Низ, сделавшись постоянным пристановищем для казаков, дал им новое название — низовцы,  днепровские казаки, в отличие от северских и донских, назывались у соседней Московской Руси черкасами.  Это название распространилось впоследствии на весь южно-русский народ, хотя преимущественно выражало понятие о людях военных. И действительно город Черкасы, до времен Хмельницкого, был наиболее оказаченный город из всех городов южнорусских. По люстрации 1622 года, мещанских домов было в нем только 120, а казацких — более тысячи.
-----------------------------------------------------------
rtf   fb2   epub
Категория: Книги
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Поиск

Меню сайта

Чат

Статистика

Онлайн всего: 20
Гостей: 19
Пользователей: 1
Redrik

 
Copyright Redrik © 2017